Моя жизнь с отцом Александром

Пансионеров было мало, но они хранили нам верность. Главное же – дом был открыт всем родственникам, которые проводили у нас дни и ночи (конечно, бесплатно и наслаждаясь роскошными обедами). Мой предприимчивый отец понимал, что должен как-то дополнять малый доход семьи, и пытался осуществлять различные проекты. Сначала он построил в саду коптильню для рыбы. Рано утром пятичасовым поездом он ехал в Париж, покупал свежую рыбу на Лез Аль[6], возвращался с мешком на спине, в котором извивались и пытались выбраться наружу через дырку безнадежно живые угри, и приступал к их копчению. Запах был ужасный, особенно страдала от него моя мать, у которой была аллергия на любую рыбу. Готовых угрей отец изящно упаковывал и продавал за гроши. Увы, это предприятие оказалось убыточным, и от него пришлось отказаться.

Потом мой отец установил огромную антенну в комнате, где мы, дети, обычно играли. Поворачивая ее, ему удавалось иногда ловить российское радио. Какое-то время он работал репортером в «Последних новостях», русской ежедневной газете в Париже. Это приносило очень мало денег, чаще всего вообще ничего, но для нас, детей, слышать голоса из России было невероятно интересно. Мы знали, что большевики и коммунисты – ведьмы, Баба-яга, враги, зло. В раннем детстве я представляла себе их неграми с татуировкой и раскрашенными лицами, танцующими под глухой, страшный бой барабанов.

В конце концов нам пришлось переехать. Плата за дом была не по карману, доход у нас был минимальный. «Мусью и мадам» уехали, мебель упаковали, и мы перебрались в Кламар, пригород Парижа, расположенный около великолепного леса. Именно там я провела свои детство и юность. В Кламаре уже жили многие наши родственники и друзья, и центром жизни русской общины была маленькая деревянная церковь, по сей день там сохранившаяся. Священником был мой дедушка[7], хором, в котором пели мои родители, тети и дяди (понемногу присоединялись и мы, дети), руководил мой отец. Именно в этом приходе я впервые испытала радость церковных праздников, литургии, Великого поста, первой исповеди, Святого Причастия, – радость жизни в Церкви.

И опять мой отец попытался работать на дому. На этот раз он соорудил большой ткацкий станок. Он ткал удивительно красивые шарфы, используя разные материалы, разные сочетания цветов и оригинальных рисунков. Но доход опять был минимальным. (В связи с этим вспоминаю о вещах с биркой «Сделано в Китае»: прекрасные изделия, в которые вложены многие часы труда и которые продаются за гроши.)

Наконец мой отец отказался от идеи домашнего предпринимательства и нашел работу! Его взяли в магазин автомобильных запчастей на должность помощника управляющего. Мой отец был аккуратным, умным, честным и каким-то чудом оказался человеком, идеально подходящим для этой работы, до того времени ему совершенно чуждой. Коллеги его любили, и он наконец-то регулярно приносил домой жалованье, что было, конечно, большим подспорьем для семьи. Расскажу об одном забавном случае. Один раз на Светлой неделе отец решил принести на службу кулич и пасху. Когда он предложил своей секретарше отведать творожную массу, она воскликнула с типично парижской прямотой: «Mais, Monsieur Osorguine, c’est abominable!»[8].

В предрождественские дни к нам всегда приходила тетя Мария, младшая, незамужняя сестра отца, чтобы вместе с нами делать елочные украшения. У нее был просто настоящий талант! Разноцветные фонарики, ангелы, фрукты, овощи и клоуны, которые мы мастерили вместе с ней, вешались на елку вместе с золотыми гирляндами, яблоками и мандаринами, аккуратно обвязанными красными ленточками. Все эти приготовления, запахи свежего клея и свежесрубленной елки, предвкушение праздника и подарков создавали волшебное ощущение счастья и безопасного покоя и мира. Наступал день Рождества Христова, мы все шли в церковь, а потом дети должны были ждать в соседней комнате, пока что-то таинственное происходило за закрытыми дверьми. И вот свечи на елке зажигали в первый раз, двери открывали, и мы видели…

Как описать мое восхитительное, окруженное любовью детство? Ничто – ни бедность, ни невозможность заплатить за квартиру, ни единственная пара неудобных башмаков в год – никогда не омрачало счастье и незыблемость жизни нашей семьи. Моя мать не обращала на трудности никакого внимания, и ей было достаточно слов моего отца «обопрись на меня». Сама она никогда не работала (да и не смогла бы), но она стряпала, убирала, занималась детьми и всегда поддерживала моего отца, который всю жизнь ее боготворил.

Мой отец поменял работу. Теперь он стал администратором в компании, производившей апельсиновый и лимонный соки, и служил там много лет, пока долгая борьба с эмфиземой не заставила его оставить работу. К этому времени я уже вышла замуж и регулярно приезжала домой рожать детей: все трое родились в доме моих родителей. Мой старший брат Михаил и сестра Марина, еще одинокие, жили дома и обеспечивали семью. Моя младшая сестра Соня еще училась в школе.