Моя жизнь с отцом Александром

Во всех трудностях сила семейной жизни и непоколебимый оптимизм моего отца брали верх, и у нас была очень счастливая, хотя и нищая, жизнь. И когда я пишу «нищая», я имею в виду такую бедность, какую никто в сегодняшней Америке и представить не может. Тем не менее отец твердо считал, что, несмотря на бедность, его дети должны получить хорошее образование. Я вспоминаю, как в возрасте десяти лет меня представили грозной директрисе коллежа Св. Марии, лучшей частной школы в Нейи. Мой отец, как всегда – безупречный джентльмен, попросил для своей дочери полную стипендию – и получил ее! И вот в день своего одиннадцатилетия я покинула тесный круг семьи и переехала в школу, плохо подготовленная академически, испуганная, одинокая. Я тосковала по дому и плакала ночи напролет, запершись в туалете.

Но я «получала образование»! И какое образование! В школе поддерживалась очень строгая дисциплина. Это была католическая школа, каждый вечер мы присутствовали на вечернем богослужении, но в то же время учителя придерживались широких взглядов. От нас требовали очень много, и каждый день приходилось бороться за то, чтобы не отстать от других. Но я была очень гордой девочкой.

Несколько слов о коллеже Св. Марии, первой возникшей во Франции серьезной школе для девочек. Директриса, Мадлен Даниэлу, была основательницей сестричества Св. Франсуа Ксавье[9], покровителя миссионеров. Она была замужем, имела много детей, ее муж играл значительную роль в политике. Ей первой среди французских женщин удалось получить agregation, докторскую степень, высшее академическое достижение. Она была плодовитой писательницей, посвятившей всю свою жизнь образованию девочек.

Академическая программа была укоренена в церковной жизни, вере и культуре. Я помню некоторые слова директрисы, обращенные к нам, юным ученицам (говорила она очень серьезно, без тени экзальтации): «…если при виде прекрасного заката вам на глаза наворачиваются слезы и ваши эмоции обращают вас к Богу – этого недостаточно»; «…быть святым – значит служить, смиряться и учиться». Она никогда не опускалась до морализаторства, никогда не говорила о страхе перед потусторонним миром и не прибегала к внешней оценке достижений. Когда она говорила о Боге, то делала Его присутствие реальным, огромным, охватывающим всю жизнь, все ее стороны.

Каждый день мы участвовали в мессах и вечернях. Очень рано я почувствовала себя обделенной, так как не могла приступать к Причастию. Я буквально испытывала голод и жажду вперемешку с острым чувством верности моему собственному Православию. И я думала: откуда, зачем это разделение? Ведь они такие же христиане, как и мы! Это мучило меня все школьные годы и значительно углубило мою тягу к Причастию, объединяющему меня со всеми христианами. Невозможность полного участия в мессе заставила меня осознать трагедию разделения христиан, и эта ситуация беспокоит меня и сегодня.

Академическая программа была очень сильной, нам приходилось много и серьезно заниматься. Выполненное задание могли вернуть только потому, что края текста не были идеально выровнены. Нас учили быть предельно конкретными в своих аргументах, любые обобщения подвергались критике: «Вы говорите, что они находились под влиянием Х.? Докажите это! Приведите источники, продемонстрируйте свою логику, покажите развитие мысли в точных, правильно построенных фразах!» Не принимались и не допускались ни сокращения, ни упрощения. Именно в школе я выучила все, что знаю о французской литературе и истории. И эти знания позволили мне сорок лет преподавать французский язык в Америке.

Почти каждые выходные я проводила в другом моем мире – дома, после чего возвращалась к школьным будням. Я научилась приспосабливаться к этой двойной жизни. Дома у меня были церковь, родители, братья и сестры. Церковь была для меня уютным, теплым, добрым домом, сладко пахнущим ладаном. Моя вера была простой, чистой и безусловной. В школе же я узнавала о вселенском смысле христианства, и за это я перед школой в неоплатном долгу.

В школе у меня появились друзья, но я часто отставала в учебе, робела и терялась. Я была на год младше своих одноклассниц и привыкла к тому, что меня защищали моя Церковь, мое русское окружение и мой любящий отец. И вдруг, когда мне минуло пятнадцать лет, все изменилось. Суровое школьное воспитание принесло плоды: я стала (или по крайней мере старалась стать) хорошей ученицей, разумной, думающей, счастливой и уверенной в себе. И вскоре я встретилась с Александром.