Моя жизнь с отцом Александром

Как я уже писала, наша Аня родилась дома и сразу же была окружена любовью бабушек и дедушек. Я с удовольствием оставалась в постели и позволяла маме помогать мне с ребенком – с кормлением, пеленанием, укачиванием и разрешением бесконечных вопросов, возникающих при появлении младенца: не голодная ли она? срыгнула ли? не пора ли будить? и т. д., и т. п. Мой юный муж был гордым и любящим отцом, он не замечал никаких трудностей, а просто радовался красоте нашей новорожденной девочки. Я до сих пор уверена, что она была самым красивым младенцем на свете. А я видела в своей жизни много младенцев!

Через несколько месяцев после рождения Ани я поняла, что снова беременна. Но в нашей парижской квартирке не было места для второго ребенка! И мы переехали в деревню под Парижем, L’Etang la Ville, где сняли «избу» – деревянную хибарку с удобствами на улице, одним краном с холодной водой, примитивной печкой, топившейся дровами и постоянно дымившей. Лето было прекрасным, осень – красочной, но зимы были трудными. Мы мерзли, голодали и – ждали второго ребенка. Сережа родился 12 апреля 1945 года, в доме моих родителей. Появился на свет он всего через два часа от начала родов.

Я обожаю своих дочерей, и старшую, и младшую, они давали и дают мне любовь, заботу, близость, которые невозможно измерить. Но сын – это просто нечто совсем иное! Я всегда видела его, как бы лучше сказать, в перспективе, со стороны. Он существовал, рос, менялся, развивался – а я была сторонним наблюдателем, всегда гордым, всегда благодарным за то, что он был тем, кем был. Александр просто лопался от гордости: «У меня сын!» Один из его друзей позвонил, чтобы нас поздравить, и поинтересовался: «А как самочувствие?» «Гораздо лучше, – ответил он. – Я наконец-то выспался и чувствую, что отдохнул». – «Саша, чудак, я спрашиваю о твоей жене! Значит, ты выспался и отдохнул! Рад за тебя». Этот ответ Александра на вопрос друга сразу же вошел в семейный фольклор. Андрей, брат-близнец Александра, стал Сережиным крестным отцом и до сего дня любит его как собственного сына.

Между тем я закончила свою учебу, немного преподавала (греческий и латынь) частным образом в Париже, но маленькие дети требовали моей заботы, и я была большую часть времени привязана к дому.

Но вот в одно утро, совсем как в сказке, мы увидели из своего окна пожилую женщину, с завязанными сзади в тугой пучок седыми волосами, одетую в черное, немного близорукую и опирающуюся на палку. Она вышла из заброшенного курятника, находившегося прямо напротив нашего домика. Мы окликнули ее: «Кто вы? Что вы делаете в курятнике?» И она ответила нам по-русски! Мы узнали, что она – беженка, приехала из Югославии со своей невесткой, была в нескольких лагерях для беженцев, скрываясь от коммунистов, вошедших в Югославию. Она потеряла связь со своими двумя сыновьями, жить ей было негде и не на что, из вещей у нее было только это черное платье. Ее невестка, у которой здесь были родственники, недолюбливала ее за то, что ей пришлось тащить свекровь за собой во Францию. Не задумываясь ни на минуту, мы предложили ей остаться у нас. Каким-то образом мы сразу поняли, что случилось чудо. Она была нужна нам, мы были нужны ей, мы хотели, чтобы она у нас жила! Мы даже пообещали постараться платить ей заработную плату и заплатили за первый месяц. На второй месяц мы взяли у нее эти деньги в долг, и больше ни о каких операциях с деньгами речи не возникало.

Александра Николаевна Старицкая быстро стала членом нашей семьи. Ей можно было со спокойной душой доверить детей, что позволяло мне ходить на рынок и давать уроки. Она водила детей в близлежащий лес, рассказывала им чудесные сказки на своем культурном русском языке и собирала хворост для нашей капризной печки. Она обожала Сережу (во время войны она потеряла след двух сыновей), и он позже сказал ей: «Вава́ (так дети ее называли), когда ты умрешь, я буду стоять около твоей могилы и долго-долго-долго тебя звать».

Александру часто нужно было услышать чье-то мнение о статье или параграфе в книге, которые он только что написал, и он просил Вава́ послушать и обсудить. У меня никогда не было времени! Вава́ закрывала глаза и внимательно слушала. Когда Александр заканчивал читать, она неизменно говорила: «Прекрасно написано, как и всегда, замечательно выстроено…»

Так и текла жизнь в нашей избе. Однажды мы обнаружили, что запасы угля для нашей примитивной печурки с трубой, торчащей из окна, истощились. Александр взял старый чемодан, доехал на поезде до Парижа и вернулся с чемоданом, полным угля, который он позаимствовал у друга. Замок на чемодане был сломан, и Александр нес его на руках, как ребенка. Сам он был покрыт черной угольной пылью, но некоторое время в домике было тепло.