Молли хотела больше любви. Дневник одного открытого брака

– Потому что у вас со Стюартом есть два волшебных ингредиента, – отвечает мама ровным голосом. – Вы разговариваете друг с другом и любите друг друга. Если вы будете продолжать делать две эти вещи, погружаясь в новый опыт, ваш брак станет только ярче и крепче.

– Ты говоришь так, будто это все просто. А вам с папой было легко? Ты не ревновала? – спрашиваю я, выведывая важную информацию. – То есть, я полагаю, ты тоже разрешила ему спать с другими женщинами.

– Я не собираюсь обсуждать с тобой опыт твоего отца, – холодно чеканит мама, как всегда, не собираясь доставать скелеты из шкафа. Ее слова звучат размеренно, с паузами между ними. Она всегда говорит так, когда старается сдержать эмоции и контролировать мышцы рта. – Об этом ты должна поговорить с ним сама. – Я содрогаюсь при одной только мысли о том, чтобы спросить отца о его сексуальной жизни или поделиться с ним хотя бы крупицей информации о своей собственной. – Скажу только, что это было нелегко. Ничуть. Иногда мы не спали ночами, обсуждая все на свете. Но если бы передо мной встал выбор, начать все сначала или оставить как было, я бы ничего не изменила.

Когда она произносит эти слова, у меня в горле поднимается какой-то небольшой сгусток горечи.

– Но, мам, – начинаю я, – у тебя с Джимом были полноценные отношения. И ты до сих пор с ним дружишь. Может быть, поэтому ты ни о чем не жалеешь. Мы с Мэттом почти не виделись. И теперь я думаю, не было ли все это просто… не знаю… поверхностным.

– О милая, – отзывается мама. – Не волнуйся. Все еще впереди.

И только когда я кладу трубку, до меня доходит: в жизни мамы тоже должно быть что-то еще.

Тем вечером, когда дети уже уснули в кроватях, Стюарт усадил меня на диван в гостиной, чтобы расспросить о разговоре.

– Как все прошло? – спрашивает он с таким видом, будто только что получил пропуск за кулисы на концерт любимой группы. – Что ты узнала? Какие-нибудь пикантные подробности?

– Не совсем, – отвечаю я. – Мама, как и всегда, была довольно немногословна.

Он вздыхает и качает головой, демонстрируя свое разочарование.

– Так о чем вы говорили?

– Мы просто поговорили об открытом браке в целом, хотя она никогда его так не называла. Я сомневаюсь, что этот термин ей вообще знаком.

Я делаю паузу, думая, чем еще могу с ним поделиться. Я не могу сказать Стю, что спросила маму, считает ли она, что наш с ним брак проблемный. Это выдало бы мой собственный страх. Я решаю отойти от опасной темы и по иронии выбираю не менее скользкую дорожку:

– Она сказала, что мы с тобой хорошо общаемся. И это самое главное, – продолжаю я.

– О, как мило, – отвечает муж. – И я с этим полностью согласен. – Его ладонь сжимает мое колено, он нагибается вперед и целует меня. – Я собираюсь немного поработать. Спокойной ночи, мой сексуальный Чемоданчик.

Чемоданчик – одно из его прозвищ для меня. Стю любит обращаться ко мне Малета – одно из немногих слов, которые он помнит из школьного курса испанского языка. Малета переводится как «чемодан», и в понимании Стю оно созвучно с именем Молли. Не понимаю, как эти нестандартные мысли рождаются в голове моего мужа.

– Спокойной ночи, милый. Я люблю тебя.

Позже я лежу в нашей постели и вспоминаю своих родителей в те годы, когда я была ребенком. По словам моей матери, «мы иногда не спали всю ночь, разговаривая». Я помню, что подслушивала по крайней мере некоторые из этих ночных разговоров. Отдельных слов я разобрать не могла, но тон их голосов – баритон отца и альт матери – действовали на меня успокаивающе. И теперь моя мама верит, что я, возможно, постепенно осознала всю важность построения коммуникации в своем браке.

Где-то на краю моего сознания витает одна мысль, которую я никак не могу ухватить. Я начинаю верить, что настоящий источник моих головных болей – невысказанные истины, которые я не хочу осознавать и в которых не могу признаться даже самой себе. И вот эта мысль начинает обретать четкие очертания. Речь идет о той фразе, которую сказала мне мама, когда симптомы ее болезни только начинали проявляться. Когда она стала медленнее передвигаться, спотыкаться на ровном месте, путать слова и бессвязно бормотать.

«Возможно, все дело в моем подавленном гневе», – сказала она тогда.

Но как этот гнев сочетается с той картиной супружеской идиллии, которую мама мне обрисовала? С той жизнью, в которой они с отцом не ограничивали свободу действий друг друга и говорили обо всех своих глубоких и сложных чувствах? Откуда взялась эта ярость?

И что гнев моей матери означает для меня?

* * *

С этими вопросами я пришла на следующий сеанс с Митчеллом.

– Как ты думаешь, в чем источник гнева твоей матери? – спросил доктор.