Моряки идут на лыжах

Впервые за эту ночь в душу командира проникла тяжелая дума: кажется, не выйти… Но поглядел вокруг, увидел своих краснофлотцев, своих героев, готовых умереть, но не сдаться. Каждого из них он знал еще по Кронштадту, с каждым связан давней и крепкой дружбой, за каждого отвечает, за каждого сам готов отдать жизнь. Так неужели дать им погибнуть, не спасти для родины, для близких?! Не бывать этому!! И старший лейтенант вспомнил свой уговор с артиллерийским капитаном в домике на Лаутеранте, вспомнил про условные четыре ракеты.　

«Самое время», — подумал он и кликнул бойца Тегелева:　

— У вас ракетница?　

— У меня, товарищ командир.　

— Отойдите метров на пять-шесть и дайте четыре красных.　

Тегелев в точности исполнил приказание, и черный полог над головой внезапно загорелся яркими вспышками. Кровавое зарево зажгло торосы и залив, осветив на короткое время сражающихся. Обе стороны усилили огонь. Тегелев, выпускавший ракеты, представлял отличную мишень, и два белофинских офицера поспешили воспользоваться этим. Подойдя метров на десять, открыли стрельбу из пистолетов.　

— Никуда не годится такая стрельба, а ещё господа офицеры! — крикнул никогда не терявший веселого настроения помощник командира взвода Цветков и бросил в офицеров последнюю свою гранату. И когда после взрыва увидел, что оба полетели в разные стороны и не поднимались больше, нравоучительно добавил:　

Граната, она тоже с понятием. Зря не рвется, особенно ежели последняя.　

Балтийцы расстреливали последние патроны. Тщательно прицеливались, чтобы не тратить заряд впустую. Враг, чуя близкий конец сопротивления по ослабевающему ответному огню, наглел, подступал все ближе и ближе, но, наученный горьким опытом, на штурм итти не решался.　

Боковня, сдерживая волнение, до боли в глазах всматривался в темную даль, в сторону спасительной Лаутеранты. Прошло пять-шесть минут после пуска сигнальных ракет, пять-шесть томительных, долгих, напряженных минут.　

И он пришел, наконец, — ответ артиллерийского капитана.　

Дернуло воздух, дрогнули небо, лед и суша. С первого залпа погас прожектор, исчез проклятый луч. Неплохо, видимо, пристрелялся капитан. Путь на залив снова свободен. Теперь только не зевать и не мешкать.　

— Отходить! — скомандовал Боковня: — Отход прикрывают Кочененков, Иванов и Киреев.　

Лыжники поползли. Залп за залпом, не жалея стали, шлет Лаутеранта врагу. Взлетают на воздух темные массы мерзлой земли, облака снега и льда, ветви и стволы деревьев и между ними бесформенные тени людей. Этот адский огонь, неожиданно обрушившийся на врага, ошеломил финнов. Все три осаждавших Боковню отряда — фланговые и лобовой — поспешно и в беспорядке бросились к северу и югу, минуя близкий, разворачиваемый снарядами берег.　

Выходя из боя, Боковня приказал снять лыжи и ползти, чтобы враг не мог бить в спину. Бойцы, по примеру командира, легли животами на лыжи и, заложив правые руки за жесткое железное крепление их, начали передвижение. Еще во время боя, для удобства стрельбы, Боковня в боевом задоре снял свои перчатки, а потом где-то обронил. Теперь, проползши метров двести в тридцатипятиградусный мороз и придерживая лыжи за железные крепления, он почувствовал, как немеет левая рука.　

«Не ранен ли?» — пришла мысль. Но, оказалось, другая напасть — обморозил.　

Но стоит ли думать об этом? Собрал людей, проверил. Все налицо, и, главное, — никаких ранений. На юношески молодом лице парторга скользнула улыбка. Теперь домой. Сделали, что могли.

Лыжный батальон на марше.

Вдали у заставы и на мысе Ритониеми еще гремели залпы артиллерийского капитана. Зато на заливе — мир и покой. Трудно было поверить, что всего несколько минут назад здесь шел жаркий бой, рвались снаряды, щелкали винтовки и стрекотали пулеметы, что горсти смельчаков-балтийцев, казалось, не вырваться из железного охвата. И в этой внезапной тишине, сменившей жестокую перепалку, Боковня радовался за своих замечательных бойцов.

* * *

— Домой!.. На базу! Там, небось, заждались.　

Встали на лыжи. Пошли. Но в эту минуту на пути возникла еще одна преграда. Боковня шел позади группы. Рядом — краснофлотец Киреев. Вдруг немного правее из темноты вынырнули две фигуры, они низко склонились над пулеметом. В нем, очевидно, что-то заело. Финны суетливо поворачивали пулемет на группу. Как рукой сняло наплывавшую дрему.　

— Гранату! — повернувшись к Кирееву, приказал Боковня.　

— Бросаю! — почти одновременно крикнул Киреев.　

Огонь, пламя у самого пулемета. А людей не видно.　

Вон, они, впрочем, в нескольких шагах, неподвижные и полузасыпанные снегом. Это был, очевидно, далеко забежавший вперед авангард левофлангового охвата. Он отходил последним и нашел в этом отходе свою смерть.　

— Ну, теперь все, надо полагать, — сказал Боковня.