Морская война

«Иные полагают, что до некоторой степени я ответствен за это. Без сомнения, они не думают, чтобы до того времени, как я прибыл к флоту, – что было не ранее 30 мая! С тех же пор мы всегда имели суда в море – и не только фланкеров, но некоторых даже и у самых берегов Франции. Говорят, что у нас не было фланкеров, когда появились французы, и это совершенная правда; но это случилось не по моей вине: так как все шлюпки наших судов были заняты церемонией празднования полка графа Пемброка, то я хотел возложить сторожевую обязанность на голландское судно, бывшее свободным, но кажется, что те, которых вице-адмирал Каллемберг назначил для этой службы, задержали его для каких-то надобностей у острова Уайт. С другой стороны, верно то, что первые известия, какие я получил о французах, были сообщены мне появлением пяти их фланкеров.

Я думал и думаю до сих пор, что надлежащие средства для разведочной службы и уменье пользоваться ими составляют силу неприятеля. Имели ли мы какие-либо из таких средств, что это было скрыто от меня; но во всяком случае первое известие о соединении г. Шаторено с французским флотом дошло до меня через мои глаза, увидевшие флаг его близ острова Уайт, и поэтому мог соединиться с Турвиллем без всякой помехи[31]. Граф де Турвилль мог поэтому выйти из Бреста 13 июня во главе вышеупомянутой силы, и он сейчас же направился к острову Уайт.

Как ни ошеломляющим должно было быть для адмирала, находившегося у о-ва св. Елены, известие, без всяких предварительных о том сведений, что флот неприятеля из 120 судов, по крайней мере вдвое сильнейший его флота, спокойно расположился на якоре в бухте Пресной Воды. Лорд Торрингтон, кажется, ни на миг не потерял головы. Глубокий стратег, точно так же как и высшей степени испытанный моряк, он сейчас же сообразил настоящее положение дела и предположил сделать все, что было возможно, для того, чтобы выпутаться из очень дурных обстоятельств, к которым привели пренебрежение его предостережений и советов. Еще не далее, как 22 июня, до него дошло первое письменное известие о том, что французы вышли в море на восток; а теперь, в 8 часов утра 23-го, он получил поразительную вышеупомянутую весть. Он сейчас же снялся с якоря, но ветер был так слаб, что флот его следовал, главным образом, воле течения и, дойдя не далее Дюноза, он писал лорду Ноттингему:

«Мы отплыли сегодня утром, но, за слабостью ветра, находимся теперь недалеко от Дюноза. Если французы продолжают свою стоянку, то мы отделены от них расстоянием не большим пяти лиг. Наш флот состоит из 50 кораблей и 20 брандеров; неравенство велико, но вы знаете, что это не по моей вине. Завтрашний день, вероятно, будет решительным днем. Пусть трепещут поэтому те, по чьей вине флот наш не сильнее; со своей стороны, я, с помощью Всемогущего, исполню свой долг, и я надеюсь, что каждый сделает то же самое. Если мы должны ожидать еще голландские суда, то я надеюсь, что они поспешат к нам; не невозможно еще, что они придут к нам вовремя, потому что море полно случайностей. Теперь с нами только 18 голландских судов – после всех больших обещаний де Витта».