Московское царство. Процессы колонизации XV— XVII вв.

Сказано в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона: «Все страны, и города, и народы чтут и славят каждый своего учителя, научившего их православной вере. Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих и ныне победами и силою поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли». И это – наибольшее и наилучшее, что могла сказать о себе Древняя Русь.

Со второй половины XIV столетия христианство на Руси укрепилось. Его закалило иноплеменное и иноверное иго. Церковь – одна на всю раздробленную до состояния политического крошева страну – была самым мощным объединяющим фактором.

Гибель славянских православных царств, Константинопольской империи, а вслед за нею и княжеств – осколков ромейской державы привела книжников Руси к идее о «трансляции царственности», то есть переходе центра великого восточнохристианского царства на почву Московского государства. В середине XV века Московская митрополия обрела автокефалию, то есть независимость от константинопольского патриарха. Митрополит Исидор, сторонник унии с католичеством и подчинения папе римскому, вынужден был бежать из Москвы. На его место в 1448 году собор русских архиереев избрал и поставил митрополита Иону. Это произошло с согласия и одобрения великого князя Московского. И Москва, отгородившись церковной автокефалией от унии с церковью Запада, объединив Русь под своей властью, начала всерьез, по-настоящему размышлять о себе, примеряя грандиозные геостратегические роли, как щеголиха примеряет платья. Не кто иной, как мир монахов-книжников призвал Московскую Русь помыслить себя в качестве Нового Израиля, куда перешла Божья благодать после падения Израиля Ветхого (тем самым Москва мыслилась как Второй Иерусалим). Этот же мир выпестовал идею Московского царства как Третьего Рима – истинно христианской империи, которая не умрет до Страшного суда, но столицы ее могут обновляться, и с последним обновлением роль центра в «державе праведников» перешла от Константинополя к Москве, лишь от веры и благочестия их зависит отныне судьба царства, и не уронить бы великой ноши… Но прежде всего ученое монашество московское поддерживало образ Удела Пречистой, живший в умах книжников со времен Владимирской Руси. Удел Пречистой Богородицы – особая земля, находящаяся под Ее покровительством, под Ее защитой. Эта земля не смеет величать себя особенно праведной, особенно верующей, особенно усердной в духовных трудах, но Пречистая любит эту страну, а значит, населяющие ее люди должны отвечать небесной Покровительнице и праведностью, и прочной верой, и усердием в духовном делании.

Исходя из этого Московское царство ясно понимало свою исключительность и столь же ясно осознавало свою миссию: сохранение истинной веры внутри границ и насаждение ее вовне – столь далеко, как только получится. Так что русская экспансия на север, восток, юг обретала смысл и оправдание. Церковь держала крест над головами первопроходцев, монашество освещало лампадой своей их путь. И невозможно, неправильно говорить, что экспансия подобного рода представляла собой скверну конкистадорства, что это завоевание огромных земель одним народом в интересах своего государства и больше ничего, а все прочее представляет собой идеологические украшения. Русский служилец, приходя в места незнаемые, не навязывал свою веру, а дарил. Истина – ведь это дар свыше, а не маркировка этничности. А русский инок, уходя в дикие пустыни, в чащобу, на острова в стылом море, искал не корысти, даже не места для проповеди, а возможностей молитвенного уединения, самого чистого, ничем лишним не омраченного служения Богу. Но эта чистота притягивала к нему других людей – и русских, и местных.

Все началось с лесной келейки преподобного Сергия Радонежского.