Муж под прикрытием. Шесть жизней мистера Джордана

Уилл сказал, что его обвиняют в двоеженстве и незаконном владении оружием – к моему электрошокеру полиция отнеслась серьезнее, чем он предполагал. Я сразу же почувствовала себя виноватой, потому что Уилл пострадал из-за желания обеспечить мою безопасность – ведь принес шокер он именно по этой причине. Еще его обвиняют в мошенничестве, но это всего лишь недоразумение, которое быстро разрешится.

– Но есть еще кое-что, – сказал Уилл. – Десять лет назад я собирал информацию об очень грязном деле. Тот человек находился в тюрьме для сексуальных преступников. Чтобы подобраться к нему, я должен был проникнуть туда, и мне предъявили обвинение – все должно было выглядеть естественно.

– Что ты говоришь? – ахнула я.

Для прикрытия использовали девочку-подростка, которая выдвинула обвинение. Уилл сказал, что он получил пятнадцать месяцев заключения, но нужную информацию получил через семь, и сразу же был освобожден. Все документы были изъяты, но из-за его конфликта с ЦРУ их снова пустили в ход. Поскольку документы вновь появились, Уиллу предъявили обвинение в том, что он не зарегистрировал свой адрес, как положено по закону о сексуальных преступлениях, – такие преступники обязаны регистрироваться в течение десяти лет после освобождения.

Прежде чем я успела что-то ответить, Уилл сказал, что договорился о моей встрече с той девочкой, а она готова мне все рассказать. Сейчас ей уже за двадцать, и он все еще поддерживает с ней контакт. Она сможет доказать, что он говорит правду. Уилл понимал, что для меня это будет тяжело, но знал, что я никогда не поверю в его педофилию. Он предупредил, что полиция свяжется со мной, чтобы убедиться, что я знаю об обвинениях – в частности, в двоеженстве и незарегистрированном адресе.

Уилл просил не задавать вопросов. Полицейский может оказаться не тем, за кого себя выдает, да и другие факторы не исключены. Уилл сказал, что они могут сообщить мне лишь определенные факты, но если я начну задавать вопросы, они вцепятся в меня и вытянут другую информацию. Мишель уже это прошла. Ее дом обыскивали, но она профессионал и знает правила игры. Я должна избавиться от всего, что связано с ней, – от любых документов о переводе на ее счет, от всего, где упоминается ее имя. Полиция будет обыскивать и мою квартиру тоже, и меня могут арестовать, если найдут подтверждение моего соучастия в двоеженстве.

Теперь я была напугана всерьез.

Уилл сказал, что подчинится приговору, но если арестуют меня, то дети попадут в приют и только богу известно, что с ними там случится.

Я уничтожила все, что у меня было: все документы, связанные с депозитом; регистрационные документы на компанию, открытую в 2000 году, где Мишель значилась директором; расписки на тысячи фунтов, переведенные на ее счет. Пропустила документы через шреддер, а потом сожгла и выбросила пепел в чужой мусорный бак. К баку я шла за пару кварталов, озираясь, чтобы за мной не было слежки. Когда полиция мне позвонила, я разыграла изумление, словно не могу поверить в то, что мой муж двоеженец и педофил. Я уже знала, что это неправда, и, как велел мне Уилл, не задавала лишних вопросов. Полицейский сказал мне, что его зовут Питер и он должен сообщить мне неприятные известия. Мой муж был осужден за растление девятилетней девочки, и продолжалось это, пока ей не исполнилось тринадцать. Полицейский убедился, что я знаю, что Уилла обвиняют в двоеженстве, мошенничестве, незаконном владении оружием и отказе от регистрации своего адреса. Я ответила, что Уилл однажды звонил мне, но я была слишком потрясена, чтобы разговаривать. Это было правдой – правда, не по той причине, по какой он подумал.

Поскольку полиция знала, что у меня есть дети, они сообщили в социальную службу, и со мной захотел встретиться социальный работник.

Неожиданно все мои сомнения исчезли. Я никак не могла поверить в то, что Уилл – педофил. Это просто невозможно. Это лишь усилило мою веру в него, и пропасть между двумя мысленными путями расширилась. Альтернативный путь был не просто неприятным. Он был абсолютно неприемлемым и непостижимым. Уилл был моим мужем, моим любимым, моим другом. Он был отцом моих детей, и я знала, что он не способен обидеть ребенка.

Я ощущала абсолютную преданность ему – ведь его преследуют за то, что он всю жизнь обеспечивал безопасность западного мира. Его наказывают за то, что он захотел жить собственной жизнью. Он все делал для нас: хотел защитить и жить вместе. Это все ради меня.