Муж под прикрытием. Шесть жизней мистера Джордана

Он мог сказать мне всю правду. Мне нужны были ответы. В надежде получить их я предложила ему поговорить и снять груз со своей совести. Он ответил, что ценит мой шаг, но дождется приговора суда и лишь потом сможет объясниться со мной. Уилл знал, что я думаю о нем, понимал, откуда дует ветер и почему я настроена именно так, и это его глубоко огорчало. Он твердил, как ему больно, что после того, как провела с ним столько времени, говорила, что люблю его, поверила клевете и наговорам.

Я ответила, что, если он не скажет мне правду, буду искать ее сама, но не стала говорить, что уже многое узнала.

– Если ты еще этого не сделала, займись на досуге, – усмехнулся он. – Никто больше не скажет тебе обо мне ничего, чего бы ты уже не знала… Ответы и объяснения, которых ты требуешь, не появятся из ниоткуда… Никаких других жен, никаких других детей, ничего такого… Если бы все было так просто, все уже выяснилось бы, так что не тверди, что ты сама все узнаешь.

Уилл сказал, что следователь, занимавшийся его делом, знает лишь то, что сообщила ему компьютерная система. Полиция получила свидетельство о браке, созданное для сокрытия реальной ситуации, и документы были подделаны. У Мишель были свои мотивы, хотя Уилл не стал объяснять, какие именно. Он твердил, что я ничего не знаю про Дэви, иначе не заговорила бы об этом. Он даже утверждал, что Алексис не существует – ее придумали для него в ЦРУ.

Когда я спросила о других детях от других женщин, няни и Дэви, он ответил:

– Поскольку другие есть, я выполнил все свои обязательства по отношению к ним.

Но когда я спросила, что имеет в виду и не на это ли пошли мои деньги, он все отрицал. И лишь повторял, что выполнил свои обязательства и не хочет больше говорить об этом.

Он продолжал уверять меня, что все еще работает и намерен поддерживать наших детей, но я знала, что это ложь.

Мы снова и снова ходили по кругу. Когда я начинала задавать вопросы, он обижался, хотя и признавался во лжи – например, в том, что у него был секс с другими женщинами, у которых родились дети от него. Он злился, обижался, умолкал, но снова и снова возвращался к тонко замаскированным попыткам вернуть меня в свой фальшивый мир. Он то и дело разражался высокопарными тирадами:

– Не будь ханжой, Мэри… то, что я много лгал, не секрет… Но ты этого не замечала и позволяла это… Именно поэтому я говорил и делал то, что делал… Я всегда, всегда любил тебя, и ты это знала… Ты чувствовала нашу связь…

Он намекал, что знает о жертвенности больше, чем я в состоянии понять. Мне суждено было быть его женой, но я отказалась от него. Я сбежала и захлопнула дверь безо всяких объяснений. А хуже всего то, что даже не поговорила с ним лицом к лицу.

Чувствуя, что ему не удается вернуть контроль надо мной, каждый наш разговор он заканчивал словами, что я «злая», что он слишком устал, чтобы продолжать, и мы поговорим завтра. Уилл постоянно обещал сказать мне нечто большее, чтобы заставить меня поддерживать с ним связь.

Он прекратил контакты и попытки настоять на личной встрече только в сентябре 2006 года, когда его арестовали и отправили в тюрьму ждать суда. Уилл использовал даже болезнь моей матери, чтобы снова вернуться в мою жизнь. Он постоянно твердил, что хочет быть рядом, держать меня за руку, утешать и проститься с моей мамой. Он испробовал все способы, чтобы заставить меня встретиться с ним. Если бы я уступила, половина битвы была бы выиграна – он сумел бы найти способ вернуться.

* * *

В июне 2006-го я связалась с социальным работником Брендой и пригласила ее в свой дом, чтобы все ей рассказать. Я объяснила, как дурачил меня Уилл. Теперь-то я знала, что все это была ложь. Бренда слушала меня внимательно и с явным облегчением. Она поняла, что произошло и почему я отреагировала именно так. Бренда была готова помочь мне. Она с радостью услышала, что Уилл больше никогда не вернется в мой дом.

Бренда захотела встретиться с моей старшей дочерью, падчерицей Уилла. Я разрешила. Вошла Робин. Как всегда, она была полна энергии и желания показать себя гостье в лучшем свете. Она резвилась и прыгала у меня на коленях, как любая нормальная, счастливая, живая семилетняя девочка.

Бренда немного поболтала с ней, и я даже не помню о чем. Потом Робин вернулась к своим играм, а я посмотрела на Бренду.

– Вы правы. Ее явно никто не пытался растлить, – сказала она. – Педофилы предпочитают определенную возрастную категорию: с девяти до тринадцати лет. Робин была для него слишком юной. Если он что-то и планировал, то мы никогда не узнаем.

Я похолодела. Справиться с этой мыслью было тяжелее всего: я жила с человеком, который растлил ребенка, да еще и любила его. И разрыдалась.

– Вы хорошая мать, Мэри, – сказала Бренда. – Вижу, что вы очень хорошая мать и любите своих детей. Вы со всем справитесь.