Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

В 1967 году редакторы «Советиш хеймланд» отправили Кипнису поздравление с семидесятилетием, в котором восхваляли его за то, что он «остался верен теме местечка, в которое жизнь принесла столько замечательных перемен» [Tsu Itsik Kipnises 70-yorikn iubiley 1967]. Вряд ли этот комплимент пришелся Кипнису по душе, поскольку почти всю его творческую жизнь советские литературные чиновники гнобили его именно за то, что он «оставался верен» местечку и представлению о еврействе, которое плохо увязывалось с советским понятием национальности и с советской моделью дружбы народов. Ицик Кипнис (1896–1974) впервые привлек к себе внимание критики, когда написал роман «Хадошим ун тег» («Месяцы и дни», 1926), лирическую хронику раннего периода своего брака и погрома 1919 года, по ходу которого в Словешне погибли десятки евреев, в том числе и родня его первой жены[226]. Бергельсон видел в Кипнисе реинкарнацию Шолом-Алейхема, но при этом, как и другие писавшие на идише критики, корил его за аполитичность[227]. Доставалось автору и за любовь к местечку как таковую, и за царящую в романе атмосферу, которую критики сочли более уместной для классиков литературы на идише – например, для Абрамовича в 1870-е, чем для советского автора 1920-х годов. В конце 1940-х ситуация накалилась еще сильнее. Кипнис, как Гехт и Альтман, оказался в ГУЛАГе за «антисоветскую националистическую агитацию». В провокационной послевоенной статье «Он хохмес, он хешбойнес» («Без раздумий, без подсчетов»), опубликованной в Лодзи в «Найе лебн» («Новой жизни») в 1947 году, Кипнис пишет, что еврейская звезда должна быть предметом гордости: «Я хочу, чтобы все евреи, которые сейчас ходят по улицам Берлина твердой победной поступью, носили на груди, рядом с орденами и медалями, маленькую славную звезду Давида»[228]. Разумеется, эти слова не встретили теплого приема по ходу послевоенных антиеврейских кампаний. Среди материалов, на основе которых автору выдвинули обвинение, была рукопись, озаглавленная «Ностальгия по детству, по дому», написанная в 1946–1949 годах[229]. Киевский цензор И. Е. Арон пришел к выводу, что в этом произведении «идеализируется патриархальный образ жизни, тошнотворным образом муссируются ритуалы и религиозные обряды прошлого, а классовая борьба ушла на второй план»[230]. Кипниса посадили в 1949-м, выпустили в 1955-м, разрешили вернуться в Киев в 1958-м. Он переписал «Ностальгию», поменял название на «Майн штетеле Словешне» («Мое местечко Словечно») и опубликовал отрывки в варшавской газете на идише «Флокс-штиме» («Голос народа») в 1959 году; полностью роман вышел в Тель-Авиве в 1971-м. Как пишет автор в предисловии, книга эта – «могила или могильный камень моего родного города» («а мацейве одер а симен фун амацейве фар майн гебуртс-штот») [Кипнис 1971:41]. Каки приличествует памятнику, текст статичен, шероховатости местечковой жизни сглажены, в особенности – почти постоянный конфликт автора с отцом, который часто выводится в других его произведениях.

В автобиографическом романе Кипниса «Унтервегнс» («В пути»), законченном перед арестом, также описано его родное местечко Словешне в начале 1920-х годов. Впервые роман был опубликован в Нью-Йорке в 1960-м, потом – в Израиле в 1977-м и, наконец, в Москве в 1979-м[231]. Сам по себе его выход в СССР в конце 1970-х представляет собой удивительное возвращение в место и время, которое советская культура вроде бы уже оставила за спиной. В «Унтервегнс» описаны перемены в общественной жизни штетла в ранние годы советской власти. Герой отходит от «еврейства» («идишкайт»), уезжает из местечка в Киев, там знакомится с советской литературой на идише, публикует на этом языке свои первые произведения. Эта часть сюжета сугубо автобиографична: Кипнис и сам проделал тот же путь в 1920 году, на деньги Союза кожевников. Он стал протеже писавшего на идише поэта Гофштейна, в начале 1920-х начал печататься: сперва вышел поэтический сборник «Оксн» («Быки»), потом – проза и рассказы для детей[232]. При этом, хотя в «Унтервегнс» описан уход героя из местечка, текст кардинальным образом уходит от традиционного советского нарратива о продвижении героя по общественной лестнице.

В «Унтервегнс» еврейская традиция сохраняется, несмотря на параллельную реальность общественно-политических перемен и насилия. В начале романа звучит ироническая нота. Крайне язвительным тоном нарратор описывает, что жители местечка продолжают жить обычной жизнью: