Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Бергельсон описывает привязанность Пенека к отцу как часть инстинктивной, физической связи ребенка с домом. И хотя привязанность эта омрачена болезнью отца, внешними обстоятельствами, а также тем, что Пенек постепенно постигает, какое в местечке царит неравенство, все это делает ее, пока она еще существует, лишь более драгоценной [Bergelson 1932: 57]. Пенек ощущает постоянную тягу (глустениш) быть рядом с отцом, слышать его голос, видеть его лицо, и это чувство проистекает «не только из любви и не только из сердца, но из всего тела Пенека, из каждой конечности по отдельности и из всех конечностей разом» («нит блойз фун либе ун нит блойз фун харцн нор фун Пенекс ганцн керпер, фун йедн эйвер базундер ун фун але эйврим инейнем») [Bergelson 1932: 54–55]. Тяга Пенека к отцу, удовольствие, которое ему доставляет каждая отцовская морщина, каждый жест, распространяется и на все местечко и его обитателей; любая встреча приносит ему «огромное счастье» («гевалдик фаргенигн») [Bergelson 1932: 155]. Мальчик учится подмечать незамысловатые события повседневной жизни, складывать их в памяти – автор это описывает в телесных образах. Память Пенека требует насыщения, «как пустое брюхо обжоры» («ви алейдикнмогн бай а фресерл») [Bergelson 1932:153]. Память здесь облечена плотью, показана как орган человеческого тела: она требует питания. Пища становится ключевым мотивом и в произведениях Горшман и Лесовой. Перемещение памяти из мозга в желудок – характерная снижающая, плотская черта произведений, в которых подчеркнуто то, что жизнь продолжается и в настоящем.

Глубоко телесные восприимчивость и радость Пенека восходят к еврейскому представлению о времени как о чередовании будних дней с Субботами и праздниками. Еврейское время строится не только вокруг скорбного календаря поминовений, но и вокруг этого постоянного круговорота праздничных и рабочих дней. Радость Пенеку дарят не встречи с рекой, лесом или другими элементами мира природы, которые, как правило, описываются как лежащие за границами местечка, и не встречи с неевреями. Источник радости – отец Пенека, в котором воплощено календарное чередование праздничной радости и будничной работы. Бергельсон пишет: «Самый старший в “дому” – с будничной бородой, огромной, темно-серой, почти бедняцкой бородой – а лицо у него праздничное» («Дер элстер ин “хойз” хот а вохедике борд, а хипше, а тункл-гройе – кимат а капцонише борд – ун а понем из бай им а йонтведикс») [Bergelson 1932:6]. Традиционное еврейское чередование будней и праздников Пенек воспринимает по-своему. Восходящий и нисходящий цикл становится частью его собственных эмоциональных и творческих подъемов и спадов:

С гораздо большей силой, чем другие, ощущает он, Пенек, разные времена: случаются целые недели и месяцы, когда, наблюдая за другими людьми, он видит нечто с огромной полнотой, носит внутри себя бессчетные чувства, тогда и самому ему празднично, и жизнь вокруг него абсолютно праздничная, а бывают другие дни, когда он смотрит на людей, смотрит и смотрит, и не видит ничего, и тогда он ощущает с обреченностью свое ничтожество, свою будничную никчемность.

Фил мер ви бай андере зайнен бай им, Пенекн, ди цайтн фаршейдн: фаран ганце вохн ун хадошим, вен, цукукндик зих цу менчн, дерзет эр эпес зейер фил, трогт ин зих инвей-ник он а шир гефилн, денстмол из эр алейн а йонтевдикер ун дос лебн арум им из дурхойс йонтевдик, ун фаран видер тег, вен эр кукт аф менчн, кукт ун кукт ун дерзет горништ, денстмол филт эр мит гефалнкайт зайн ништикайт, зайн вохедикн пуст-ун-пас [Bergelson 1932: 303].