Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Если герой написанной в 1994 году «Исповеди» Мелихова «шарил руками в подводной мгле» и выныривал оттуда с разрозненным бриколажем подручной еврейской памяти, то герой «Красного Сиона», написанного в 2004-м Мейлахсом, уютно устраивается в теплой ванне биробиджанской прозы. Воображаемое удовольствие от ностальгического возвращения резонирует с детством, с материнством («матрешка») и со сказкой о светлом социалистическом будущем евреев в их собственном советском национальном очаге. В 1970-е годы Гордон прибегал в своих написанных на идише очерках о путешествии по бывшей черте оседлости к сентиментальности, чтобы заверить читателей в осуществимости советского еврейского будущего. Разница между советским еврейским китчем 1970-х и советским еврейским китчем 2004-го в том, что постсоветский автор знает: сказка мертва. «Красный Сион» – это миф из прошлого.

При этом цитировать советских писателей на идише на страницах постсоветского романа не значит просто перерабатывать старый мертвый материал. Включение в текст связанных языковых блоков не обязательно означает, что никакое осмысленное взаимодействие с цитируемым текстом невозможно. Как видно из работ А. В. Юрчака, такой способ цитирования целых пассажей создает дополнительную динамику и открывает новые возможности диалога. В исследовании постсоветской культуры «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» Юрчак пишет, что создание связанных готовых блоков официального дискурса было в советской культуре одновременно и стабилизирующей, и дестабилизирующей силой. Их смысл становился менее важным по мере расширения их перформативного диапазона. Один и тот же текст мог наделяться множеством смыслов, в зависимости от контекста, в котором он вводился, а также его использования [Юрчак 2014]. В романе «Красный Сион» цитируемые тексты могут выполнять схожую открытую функцию. В очередной раз предложить читателю русские переводы произведений на идише – значит дать ему возможность установить новые отношения с советским идишем и создать в постсоветском мире новую литературную ценность.

Нагромождение мусора: Илья Кабаков

Нагромождение мусора у Мелихова – не уникальное явление в позднесоветской и постсоветской литературе. Литература эпохи гласности просто кишела гротескными телами и ранее скрытыми пустырями советской повседневной жизни, а точнее – так называемой чернухой: описаниями больниц, абортариев, тюрем[310]. Загаженный пейзаж в «Изгнании из Эдема» резонирует с историей еврейской литературы в России XX века, особенно, хотя и не только, с произведениями, написанными по итогам Гражданской войны. В стихотворении Маркиша 1921 года «Ди купе» («Куча») после погрома остается груда трупов, которая вздымается к небесам, застилая свет дня кровью и гноем. У Бабеля в «Конармии» лавка Гедали заполнена останками прошлого, а на место обычных человеческих обиталищ приходят катакомбы и морг. В пьесе Горенштейна «Бердичев», написанной в 1970-е годы, также использован образ мусорной кучи как метафоры города, который построен на руинах «исторической катастрофы». Разница между ранним и поздним периодом связана с предшествующим событием и способностью художника на него отреагировать. Маркиш и Бабель осмысляли совсем недавние смерти. Маркиш, Бергельсон, Квитко, Гехт и другие имели дело с разрушением близко знакомого им образа жизни. Историческая амнезия еще не вступила в свои права. Мелихов и другие писатели и художники позднего периода, напротив, столкнулись не с массовым убийством евреев, а с разрушением позднесоветской цивилизации, в которой еврейская культура ушла под воду почти до точки полной невидимости. Речь идет о разнице между свидетелем и археологом.