Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

В зеркальном нарративе другой тринадцатилетний мальчик, по фамилии Язычник, тоже лежит в постели – у него тонзиллит. Нарратив состоит из его навеянных лихорадкой свободных ассоциаций, толчком для которых служит окружающая реальность: долетающие до него обрывки тревожных разговоров по поводу текущих политических событий, главное из которых – смерть Черненко. Дядя мальчика, например, переживает по поводу того, что называет «междуцарствием», и бормочет: «устроят еще нам, не дай Бог, какое-нибудь тут дело Бейлиса-Шмейлиса, а заодно, может, еще и Дрейфуса-Шмейфуса». В нарративе «нормальной» советской семьи русско-еврейская и советско-еврейская история принимает странную форму: предок мальчика Нафтали-Бер бен Иаков был известен как молчаливый «языческий цадик» (святой); дедушка мальчика по отцовской линии был председателем Комитета еврейской бедноты, «при культе личности незаконно репрессированный» дальним родственником, про которого бабушка мальчика говорит: «Аз ох’н вэй родственник!» (имеется в виду, что от такого родственника только и остается произносить: «горе мне!»). Отец мальчика развелся с матерью, женился на нееврейке и эмигрировал в Израиль, где жена-нееврейка стала диктором православной радиопрограммы. В нарративе то и дело всплывают отсылки к реалиям советской эпохи: среди них – названия магазинов («Культтовары. Продукты. Керосин»), тексты (авианосец назван «Повесть о настоящем человеке» – отсылка к роману Полевого о летчике Второй мировой войны, продолжившем летать после ампутации ног), песни и певцы («Миллион алых роз» и Пугачева), а также популярный фильм, завезенный с Запада («В джазе только девушки» 1959 года с Мэрилин Монро).

Двойные комментарии, образующие физическую, графическую границу между двумя нарративами, написаны вымышленным профессором-славистом Яковом Гольдштейном. В комментариях приведены полезные даты, определения, идентификации, перевод выражений на идише, финском и татарском, дополнительные тексты – например, текст песни «Миллион алых роз» и отсылки к вымышленным научным работам на соответствующие темы. В комментариях дается социологический портрет советских евреев, описана их миграция из черты оседлости в крупные города, последующий переход в ряды интеллигенции, активно участвовавшей в построении советской экономики, антиеврейская кампания конца 1940-х и ограничение доступа евреев к высшему образованию в 1960-е.

Усложненный язык автора усиливает замысловатую темпоральность книги: это промежуточное время, остров времени, свободный от движения к светлому будущему, но не имеющий стабильных опорных ориентиров. Вот отрывок о том, что чувствует мальчик, когда у него затекают руки и ноги:

…внутри ног и рук стало так легко, и так кисловато-безвкусно, и так еще немного щекотно, как будто меня с четырех концов налили минеральной водой «Полюстрово», чьи темно-зеленые, пыльные на пологих оплечьях бутылки (имя же им – легион) стоят в слегка заржавленных, плоских и мелкозубчатых касочках по всем нижним стеллажам ларька «Культтовары. Продукты. Керосин», и эта полуболотная вода во мне беззвучно и неощутимо лопается своими тесными пузырьками (перебегающими, прилегая, по изнанке кожи) [Юрьев 2000: 31].

Ракурс постоянно смещается, создаются все новые цепочки ассоциаций: цепочка начинается с физического ощущения, перепрыгивает ко вкусу минеральной воды, сдвигается к бутылкам, в которых ее продают, магазину, и вновь переходит внутрь тела. Метонимические цепочки не складываются в нечто большее, чем они есть, лопаются под собственным весом – как пузырьки в минеральной воде. Юрьев не перелагает настоящее в ретронарративы: он останавливает повествование, чтобы остановить время. Этот прием идет вразрез с установками традиционного реалистического нарратива: нет действующего лица и действия, скорее полная статика междуцарствия – промежуточного времени. В начале XXI века нам вновь показывают время промежутка, интервала – передислокацию темпоральности, которой авторы пользовались в 1920-е годы.