Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Нарратор, от лица которого ведется повествование в «Среди эмигрантов», необычайно прозорлив касательно исторического момента, в который ему довелось жить. Куда типичнее в этом смысле персонажи цикла «Бурные дни», которые не осознают незаурядного характера своего времени. Нарратор Бергельсона апеллирует к еврейской истории, тем самым обозначая более широкий смысл происходящего: например, в рассказе «Гражданская война» упомянут еврейский город Бетар, который римляне взяли в 135 году н. э., девятого ава [Талмуд Гиттин 57а]; а в «Рядом с горящим местечком» («Хинтер а бренендикн штетл») есть отсылка к спасению Лота из Содома [Bergelson 1930b: 99]. При этом персонажи этих произведений ведут обычную жизнь, хотя обрамлением для нее служат грандиозные эпохальные события[74]. В «Рядом с горящим местечком» герой, спасаясь от гибели, мечтает о «первоклассных» женщинах. В «Гражданской войне» Лейзерке – большевик, которого жители Александровки считают виновным в нападении на них петлюровцев, – в итоге доказывает свой авторитет. Он говорит шинкарю Хаймлу Башевису: «Ненавижу я тебя!» («Хоб их айх файнт!») [Bergelson 1930b: 64]. Последнее слово в рассказе – «файнт», «ненависть». Триумф большевизма никак не влияет на сознание персонажей. На обложке русского перевода произведений Бергельсона, вышедшего в 1930 году, изображены два еврея-большевика с твердыми подбородками, мускулистыми шеями, в ленинских кепках. Они смотрят будущее, которое старательно строят. Содержание книги противоречит этой иллюстрации [Bergelson 1930а].

В «Гражданской войне», написанной в фрагментарном стиле, фокус постоянно смещается с двух болыпевиков-неевреев на кормилицу-нееврейку, живущую в еврейской семье, а завершается все бурным расколом внутри еврейской общины. Все перспективы прописаны с остранением, автор то и дело обманывает ожидания читателя[75]. Используя кинематографическую технику монтажа, Бергельсон смещает читательские эмоции с персонажей на отдельные части тела; например, бурное выражение радости по поводу отречения царя «вспыхивает» у казаков в волосах и на плечах; евреи, по контрасту, «с ужасом смотрят на смеющиеся зубы военных» [Bergelson 1930b: 21]. Кроме того, автор наделяет эмоциями неодушевленные предметы – например, описывая местечко, осажденное петлюровцами: «С обморочным хладнокровием мокрая крыша роняла с печалью каплю за каплей, требуя у мира сострадания» («ин калтблутикн халошес хот дорт дер насер дах гетрипт мит умглик а тропн нох а тропн, гемонт рах-монес бай дер велт») [Bergelson 1930b: 55]. Писавший на идише критик Нусинов первым назвал стиль Бергельсона импрессионистическим, однако угловатость его прозы, смещенные от центра силуэты персонажей, мест и событий и неожиданные персонификации неодушевленных предметов скорее напоминают кубизм, чем импрессионизм в его живописном варианте[76]. Приемы дистанцирования и иронии, равно как и полифоническое использование многоязычных стилей, больше похожи на русский литературный модернизм того периода, в особенности в его бабелевском варианте.

В «Бридер» Маркиша Гражданская война приводит персонажей-мужчин к невосполнимой утрате индивидуальности; катастрофа войны представлена чудовищным гротескным телом. В «Гражданской войне», напротив, гротескные мотивы возникают лишь изредка. Экономность их использования делает их особенно шокирующими. Персонаж-нееврей Бочко отправляется на свидание к своей возлюбленной Фросе, и «его новые черные сапоги погружаются в кучи желтых опавших листьев как в нечто подгнившее и мягкое» («ви ин эпес невейледикс ун вайхс») [Bergelson 1930b: 22]. Слово «невейле» употребляется применительно к трупу, но также имеет значение «шлюха», то есть возникает образ отвратительного тела, выходящего за собственные пределы. Еще один поразительный и гротескный образ Бергельсон использует при описании девушки-еврейки, изнасилованной и убитой петлюровцами:

И что, если на тонкой-тонкой ниточке памяти остался висеть огромный девичий рот – глубоко надрезанный, как у свиньи? И что, если пара толстых распухших губ осталась болезненно перекошенной, перекошенной навеки?

Из вос, аз аф а динем, динем фодем фун зикорн из хенген геблибен а гройс мейдлш мойл – а тиф-фаршнитнс ви бай а хазер? Из вос, аз а пор гробе гедролене липн зенен геблибн балейдикт-фаркрумт, аф эйбик фаркрумт?

[Bergelson 1930b: 55]