Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

И персонажам Бергельсона, и его читателям сложно декодировать эти следы. Затрудненность интерпретации – это продукт сознательной стратегии утраты и смещения. Бергельсон в открытую говорит об утрате всяческих дорожных указателей, описывая территории, где люди, деревни и железнодорожные станции лишились имен и названий. Надписи, обозначавшие названия деревень, стерты, «как будто чтобы сказать: у поселений и людей более нет имен» [Bergelson 1930b: 45]. Утрата имен людей и названий мест говорит об утрате ориентации, направления, осмысленности действий. Изъятие из мира имен – это инверсия процесса сотворения и наименования в Книге Бытия; революция и гражданская война обращают вспять процесс сотворения мира. Как у Бабеля во «Дворце материнства» и «Берестечке», у Бергельсона в «Гражданской войне» революция пока не создала новых смыслов.

Настоящий момент можно охарактеризовать одновременно и как «после», то есть после кардинального разрушения, и как «до» – до некоего неведомого события, не менее монументального:

В огромной окружающей округе уже был совершен величайший грех. Нынче творятся лишь мелкие грешки, мимолетно-незначительные; липковатыми каплями осенних дождей капают они и капают, и все дозволено в этой огромной безмолвствующей стране, хотя нечто и назревает вновь среди ее усталых набрякших морщин: здесь назревает грех, нечто неслыханное, либо богоугодное дело, небывало великое.

Дем вайтикдикн арумикн арум из ди греете авейре шойн опгетон геворн. Ицт гейен шойн авейрес пицелех, гличик-клейне; мит клепик-трипндике тишре-регне трипн зей ун трипн, ун алц из мутер ин от дем гройсн онлошндикн ланд, хоч эпес грейт зих дох байнайс ин зайне миде бройзнидике кнейцлн: ан авейре грейт зих дортн, ан умгехерте, ци а мицве, а ништ гевезн гройсе

[Bergelson 1930b: 45].

Все ранее существовавшие преграды и авторитеты повержены, будто в строке Достоевского: «Все позволено». Россия – бескрайнее феминизированное пространство, одновременно и плодоносящее, и дряхлое, подобно карнавальной чародейке, в «складках» которой нечто варится и назревает. Что именно заваривается и назревает, при этом сказать трудно. Бергельсон в пародийном ключе описывает историю недавнего времени как движение от трагедии к фарсу и обратно к трагедии – или спасению.

Для Бергельсона «сейчас» находится в неустойчивой точке между уничтожением и отсроченным воздаянием. Интервал между крахом старого мира и рождением нового превращается в момент времени после уже свершившегося уничтожения, но до того, как будет установлена новая справедливость или проведена реституция. В полемических ремарках Бергельсона звучит желание вскочить в экспресс революции, однако его творчество говорит об ином. В «Рядом с горящим местечком» большевистский бронепоезд уходит, бросая бесприютных беженцев, которые бегут от воюющих между собой банд, наводнивших этот край. Бронепоезд, чистый и блестящий, будто бы вымытый дождем, стоял, дожидаясь отправления, но «с платформы в него впивались глаза, обреченные на смерть» [Bergelson 1930b: 111]. Глядя глазами беженцев, летящий вперед поезд прогресса лишь нагромождает новые беды, если вспомнить слова Беньямина об ангеле истории: «нагромождение обломков перед ним вырастает до неба» [Беньямин 1995]. Бергельсон оглядывается на тех, кого оставили на платформе, и смотрит на мир с их точки зрения.

В «Гражданской войне» настоящий момент находится между «уже» и «еще не». Бочко и Фрося уже вступили в отношения, но еще не встретились снова. Курица в начале повествования еще не снесла яйцо. «Величайший грех» уже совершен, но в то же время «неслыханный грех» еще только нарождается, причем он может обернуться «богоугодным делом, небывало великим». Революция вскрыла трещину в обычном ходе жизни. Вместо того чтобы воплотится в жизнь, обещанное время подламывается под собственным весом. Бабель, Гехт, Маркиш и Бергельсон разыгрывают вариации этой основной темы.