Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

О. Э. Мандельштам тоже воспринял Октябрьскую революцию как катастрофу, приведшую к разрыву связей между событиями, вещами, людьми и словами[77]. Как и Бергельсон, Мандельштам для передачи новых свойств времени отсылает к законам физики. В эссе «О природе слова» Мандельштам пишет, что стремительность и масштабность событий привели к изменению сути времени: «заколебалось понятие единицы времени, и не случайно современная математическая наука выдвинула принцип относительности» [Мандельштам 1917: 117]. У Мандельштама в стихах и прозе 1920-х годов время расколото на куски: в «Сумерках свободы» (1918) тонет «корабль» времени, в «1 января 1924 года» писатель сетует на «умиранье века» и говорит, что постичь этот век способен только улыбающийся беспомощной улыбкой человек, который потерял себя. Бергельсон открыл, что «деревни и люди» утратили имена; Мандельштам обнаружил, что люди лишились биографий. XX век уничтожил ту форму времени, что находила воплощение в человеческой биографии и позволяла писать романы. «Ныне европейцы выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных луз», – пишет Мандельштам в «Конце романа» [Мандельштам 1979: 200].

Однако прошлое, отвергнутое революцией, не исчезает, его связи с настоящим еще предстоит раскрыть. В 1921 году в статье «Слово и культура» Мандельштам пишет, что сделать это открытие – задача поэзии, ибо «поэзия – плуг, взрывающий время так, что глубинные слои времени, его чернозем оказываются сверху» [Мандельштам 1979:113]. Занимаясь раскопками, поэзия способна вытащить на свет и вернуть к жизни великих поэтов прошлого, в том числе Овидия, Данте и Пушкина. При этом, глядя вспять на историю XX века, Мандельштам видит там нечто совсем мрачное. Хребет «прекрасного жалкого века» разбит, и если он, подобно некогда гибкому зверю, оглянется назад, он увидит «следы своих же лап» [Мандельштам 1991: 103].

Неоднозначные взаимоотношения Мандельштама с еврейским прошлым следует рассматривать на более широком фоне его отношения к революции и ее разрушительному воздействию на время как таковое. Как пишет К. Каванах, Мандельштам говорил о своем страхе по поводу движения времени вспять, считая такой разворот типично еврейским. В неопубликованной статье, посвященной А. Н. Скрябину и христианству, Мандельштам пишет, что «иудейство всегда стояло за его спиной и только ждет своего часа – и восторжествует страшный противоестественный ход: история обратит течение времени» [Cavanagh 1991: 336, n. П][78]. Параллельные представления имеются в нормативной христианской теологии, которая утверждает, что иудаизм устарел, будучи замещен Новым Заветом. Каванах при этом считает, что к 1930-м Мандельштам «сам повернулся вспять во времени, к еврейскому прошлому, которое ранее ужасало его своим страшным противоестественным попятным движением» [Cavanagh 1991: 324]. В «Четвертой прозе» Мандельштама самого уносит этим обращенным вспять потоком времени [Мандельштам 1979: 323]. Вместо того чтобы освободиться от прошлого, Мандельштам оказывается в его гуще, залетает, как бильярдный шар, в лузу собственной биографии, в «хаос иудейский», в «чрево», из которого бежал в «Шуме времени» [Мандельштам 1990, 2: 13]. Не одному Мандельштаму свойственно было отворачиваться от прошлого, а потом оглядываться вспять: Маркиш тоже распрощался с прошлым, а потом вернулся к нему вновь. При этом траектория Мандельштама уникальна тем, что он возрождается в своей творческой ипостаси в рамках обращенной вспять темпоральное™ иудаизма.

Мандельштам превращается в частицу еврейского времени, в «путающийся призрак» на страницах русского календаря и в голос его раздробленности[79]. Он становится одним из тех, кого описывал в «Египетской марке» как людей, которые «к современности пристегнуты как-то сбоку» [Мандельштам 1990, 2: 66]. В упомянутой выше статье Мандельштам сравнивает память с болезненной девочкой-еврейкой, которая сбегает из дома – в этом далеко не похвальном поступке запечатлены неприкаянное и еврейское свойства памяти. Мандельштам – поэт, который не был и не будет ничьим современником («Нет, никогда, ничей я не был современник» [Мандельштам 1990,1:154]). Он не может принадлежать настоящему, потому что уже сказал свое слово, и для него настоящее время – это прошлое всех остальных: тем самым в своей поэтике он воплощает принцип относительности. В «Нашедшем подкову» (1923) Мандельштам описывает поэзию как физический след, остающийся после того, как вызвавшее его событие уже свершилось: