Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

У него широкое лицо, изборожденное морщинами по диагонали (Рембрандт, Эрмитаж, верхний ярус), очень большая и очень седая борода, косматые брови над емкими глазницами и жилистые руки с длинными желтыми пальцами. Одежда на нем: археология, этнография, гравюра, смесь Пятикнижия с анекдотом. <…>

По тракту Хмельник-Меджибож ходят нищие. В старых черепах еще гнездится каббала: легенды о чудотворце Баал-шеме достались им в удел. Судьбы человечества определяются вычислениями – например, «Ленин-220» – что это значит? Неизвестно <…> А старик рассказывает вечером в старом бетмедраше на классической Гнилопятке, что слышал, как Шехина, та самая, у которой крылья белее снега, плакала в его доме горчайшими слезами.

Гехт. Старики. Еврейская беднота на Подоле

Вышеприведенные отрывки взяты из одного из многочисленных очерков Гехта, опубликованных в 1923 году в журнале «Огонек». Картина Рембрандта 1654 года «Портрет старого еврея» и по сей день висит в основной экспозиции Эрмитажа в Санкт-Петербурге. Евреи-нищие у Гехта напоминают завсегдатаев синагоги из «Дибука» Ан-ского: элегически-ироническая тональность предвосхищает рассказ Бабеля «Гедали», опубликованный через год после этого очерка. Описание Гехта также заставляет вспомнить «луфтменча» («человека воздуха») из классической литературы на идише – образцом его служит Менахем-Мендл у Шолом-Алей-хема. Зная, что он – пережиток прошлого, мистический луфтменч Гехта «отказывается сдавать позиции», при том что уже «сдан в архивы» и записан в артефакты вымершей культуры. Гехт делает странный двусмысленный жест, одновременно и вводя в советское и русскоязычное культурное пространство фигуру старого еврея из прошлого, и показывая ее обреченность.

Очерковый жанр приобрел в советский период особую популярность, поскольку представлял собой моментальный вербальный снимок процесса социалистического строительства и отлично подходил для идеологической кампании, делавшей упор на стремительности прогресса в огромной советской империи. Горький писал, что очерки «рассказывают многомиллионному читателю обо всем, что создается его энергией на всем огромном пространстве Союза Советов, на всех точках приложения творческой энергии рабочего класса» [Горький 1930]. Однако в очерке Гехта о старом еврее описано не то, что создается, а то, что уже разрушено: луфтменч. Еврей появляется только для того, чтобы исчезнуть; вернее, его заставляют исчезнуть, и за счет этого он появляется вновь. В статье, посвященной еврейскому актеру Михоэлсу, Мандельштам говорит о «внутренней пластике гетто, об этой огромной художественной силе, которая переживает его разрушение и окончательно расцветет только тогда, когда гетто будет разрушено» [Мандельштам 1979: 261]. Отличие евреев от других прописывается заново, дабы его преодолеть (всегда – в очередной раз). Статус пережитка позволяет евреям выживать в литературно-культурном пространстве, при том что и сами они, и их исконная среда, местечко, претерпевают кардинальные изменения. Подобный двусмысленный жест мы видим и в художественных, и в пропагандистских текстах и фильмах на русском и идише, выходивших в 1930-е годы.