Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

«Белые томные ноги» говорят о женственности и мягкости, издавна ассоциирующихся с телом обрезанного. Активное участие в революции, по мнению поэта, видоизменяет тело мужчины-еврея и лишает его еврейских свойств томности, пассивности, отрешенности от мира. Поэт заявляет, что никогда не надевал филактерии на руку, никогда не ходил торговать на рынок. Физическую инакость еврея можно преодолеть, если отказаться от традиционных еврейских религиозных и экономических практик. При этом результат преображения остается неясным, поскольку поэт не оказывается ни среди тех, кому нужна Суббота, ни среди тех, кому нужны дым и пламя. Собственные его желания не высказаны, за исключением одного: отречься от обрезания. Стихотворение завершается повтором первой строки: «Ну и что, что меня обрезали». Меченое еврейское тело может сосуществовать с новым советским порядком.

Маркиш и Бергельсон не отрицают значимости обрезания, а, скорее, перерабатывают его в троп, соответствующий канонам нового советского завета. В «Один за другим» Маркиш рассказывает историю Нейтана Беккера, который возвращается в родную Россию после двадцати восьми лет «тяжкого труда» – он укладывал кирпичи в Нью-Йорке. Там его имя на идише, «Носн», превратилось в «Нейтн», нарратор и все персонажи романа используют, обращаясь к нему, американизированное имя – все, кроме отца. Нейтн возвращается, потому что хочет «укладывать кирпичи для социализма» [Markish 1934: 20]. СССР предстает новым Сионом, местом, где изгнанники вновь обретают дом. В романе то и дело звучат мотивы советского соцреализма 1930-х годов, в том числе соперничества между США и СССР, в нем есть сцены труда в ночную смену, гигантские стройки, преображение природы и преображение человека. Однако в конвенциональную канву соцреализма вплетены еврейские темы и тропы, в том числе легенда о големе и библейский завет обрезания. Критик-еврей М. Литваков резко осуждал Маркиша за так называемую националистическую апологетику его предыдущего романа «Дор ойс, дор айн» («Поколения»)[94]. Решение Маркиша использовать традиционный еврейский материал в новом произведении – факт крайне значимый, особенно в свете перемен в советской литературной среде того времени.

В романе звучит резко двойственное отношение к тому, какой ценой местечковых евреев превращают в образцовых советских людей. Слушая пламенную речь коммуниста-агитатора на митинге в Мэдисон-Сквер-Гарден, Нейтн начинает видеть свою жизнь строителя нью-йоркских небоскребов в новом неприглядном свете. Он осознает, что он

прикован цепью к каменной тачке на высоте десятков этажей, ползет со своими кирпичами по конусам и многогранникам бетонных атлетов, как по волшебству покрывает их плоские головы кирпичом – и оттуда, с высоты шестидесяти этажей небоскреба, слышит каждое слово оратора, утверждающего, что Советский Союз, в одной упряжке с Кремлем, мчится к нему и к миллионам других каторжников точно изумительный локомотив, чтобы освободить их с их воздушной каторги, и слышит он громовой призыв пламенного Кремля: «Вставай, проклятьем заклейменный!» [Markish 1934: 14–15].

Нейтн, волшебник, укладывающий кирпичи с головокружительной скоростью, и сам жертва капиталистического гнета, он прикован к своей роскошной темнице, небоскребу. Могучий советский локомотив его освободит, но с риском одновременно уничтожить. Поезд, символ нового общественного порядка и технологического прогресса, летит прямиком на героя. Опасность телесных увечий прослеживается даже в метафоре социалистической эмансипации.