Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Обилие текстов «литературы мобилизации» как на русском, так и на идише, написанных и евреями, и неевреями, свидетельствует об их особой важности в военное время. Как мы уже видели, ведущие еврейские писатели того времени, в том числе Эренбург, Фефер и Маркиш, изображали евреев как образцовых воинов, чей боевой дух укрепляется ненавистью к врагу и жаждой мщения. Этот подход очень непросто понять читателям начала XXI века, привыкшим к традиционному образу робкого добродушного еврея, жертвы холокоста[145]. Примечательно, что в рассказе Бергельсона «Гевен из нахт ун геворн из тог» («Была ночь и настал день»), опубликованном в 1943 году, ответ на вопрос об образе еврея дан примерно в том же ключе. Бергельсон, подобно Слуцкому и Эренбургу, пытается опровергнуть стереотипы касательно пассивности, трусости и алчности евреев – обвинения в том, что евреи уклонялись от участия в боевых действиях и потихоньку приторговывали, пока русские сражались в окопах. Однако в рассказе Бергельсона вопрос этот рассмотрен в более широком смысле: автор оспаривает общее представление о сложившемся образе еврея.

Действие рассказа происходит в горах Кавказа, и речь в нем идет о трех немцах и их пленном, студенте-еврее по фамилии Годашвили. Немцы, заблудившиеся в горном «лабиринте», убивают его родителей и пытаются заставить юношу показать им дорогу, однако голод, изнеможение и отсутствие дисциплины оборачиваются для них гибелью. Выживает только Годашвили, хотя немцы не дают ему ни еды, ни воды. Описания проникновенной любви Годашвили к своему краю и его ярой ненависти к врагу, в сочетании со схематическим и надуманным сюжетом, делают этот текст не слишком интересным для чтения.

И все же рассказ представляет определенный интерес в силу содержащихся в нем размышлений о характере и системе ценностей евреев. Причем размышления эти далеко не нейтральны: это не размышления нарратора или студента-еврея, размышляет один из немецких солдат, Ганс Мессер, нацистский пропагандист. Мессер пытается считать характер студента по выражению глаз. Он сравнивает Годашвили с известным евреем-комиком, которого видел в одном из берлинских кафе в годы Веймарской республики. Комик порой ссужал Гансу Мессеру денег; однажды предложил весь свой кошелек, будто больше не нуждался в деньгах, и пояснил, что потерял единственного ребенка, дочь. Ганс запомнил выражение глаз еврея в тот момент, когда тот говорил об этой смерти: «и в глазах у него появилось нечто большее, чем боль, и нечто большее, чем страдание, было в них нечто такое, чего никогда не увидишь в глазах у немца» («ун ин зайне ойгн хот зих бавизн эпес мер, ви вейтек ун мер, ви лейдн, ун гевен из эс эпес азойнс, вое ба дайчн ин ди ойгн бавайзт зих эс кейнмол нит») [Bergelson 1943:17]. Нечто подобное Ганс Мессер видит и в глазах у студента, – что-то такое, чего нет у двух его товарищей, у него самого и «у миллионов немцев, которые любят Третий Рейх», – а именно «сострадание» («митлейд») – по убеждению Ганса, именно это еврейское сострадание его, Ганса, и спасет. Студент его пожалеет и выведет на равнину живым. Нацист распространяет расхожее клише по поводу склада характера еврея на конкретную ситуацию, и ошибочная трактовка стоит ему жизни. В конце повести Ганс с ужасом понимает, что у Годашвили «немецкие глаза» («дайчише ойгн») [Bergelson 1943: 29].

Бергельсон не дает персонажу-нацисту возможности сказать последнее слово по поводу еврейского характера. Ганс Мессер оказывается одновременно и прав, и неправ. Еврею-студенту не чуждо сострадание, но не в отношении Ганса. Сострадает он жертвам нацистов, о чем и говорит Гансу, бросая его умирать в одиночестве. Давая такое прочтение еврейской натуры, причем через призму восприятия солдата-немца, Бергельсон использует прием остранения к читательским ожиданиям касательно личности еврея и страданий евреев, тем самым опровергая связанные с ними стереотипы.

Бергельсон, подобно Эренбургу, Гроссману, Феферу и другим советским писателям-евреям периода Второй мировой войны, участвует в создании шаблона литературы мобилизации; эти авторы заручились помощью Запада и боролись с представлением о том, что евреи – тыловые крысы и пассивные жертвы. Подобная борьба на многих фронтах включала в себя нравственно сомнительное разжигание ненависти, призывы к читателям осуществлять отмщение. Читать сочинения этих авторов как всего лишь советскую пропаганду, дистанцированную от евреев, еврейских переживаний и еврейской традиции, значит не отдавать должного тому непосильному бремени, которое этим писателям пришлось нести в годы войны.

Не ограничиваясь военной машинерией: Галкин и Дер Нистер