Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

Следует назвать несколько следствий из этой теории. Во-первых, описание формального объекта эмоции должно содержать ссылку на когнитивное состояние, то есть нечто подобное или эквивалентное убеждению. Этот когнитивистский взгляд на эмоции восходит к Аристотелю, который определяет гнев как «соединенное с чувством неудовольствия стремление к тому, что представляется наказанием за то, что представляется пренебрежением или к нам самим, или к тому, что нам принадлежит, когда пренебрегать бы не следовало» («Риторика», гл. II), а страх – как «некоторого рода неприятное ощущение или смущение, возникающее из представления о предстоящем зле, которое может погубить нас или причинить нам неприятность» («Риторика», гл. V), а потом делает дальнейшие уточнения: воображаемое ощущение должно быть сильным, его наступление – неизбежным, и т. д. Если я боюсь, то из этого следует, что я боюсь некоего объекта, который, как я убежден, опасен для меня, независимо от истинности моего убеждения. Таким образом, в эмоциях присутствует когнитивный аспект или измерение, и, более того, эмоции подразумевают нормативный когнитивный стандарт: если я говорю вам, что боюсь стрекота цикад, я обязан объяснить, какие именно особенности или свойства этого стрекота представляют опасность; в противном случае мой страх неоправдан, иррационален или неуместен. О том, как конкретно должно пониматься когнитивное измерение эмоций, ведется много споров. Так или иначе, когнитивистские теории, или теории суждения, характеризуют эмоции в терминах связанных с ними пропозициональных установок, эксплицитных убеждений и т. д.; поэтому согласно таким теориям эмоции подпадают под те же или тесно связанные с ними нормативные рациональные ограничения, что и убеждения[131]. Сторонники теории оценивания, напротив, считают, что не все эмоции обязательно должны нести в себе пропозициональные установки или эксплицитные убеждения: они могут быть непропозициональными по содержанию, бессознательными и иррациональными[132]. Однако общим для обеих точек зрения является утверждение, что эмоции несут в себе некоторое оценочное измерение и поэтому, по крайней мере теоретически, подпадают под нормативную оценку уместности, если не полновесной рациональности. Поскольку ощущения не имеют формальных объектов или, в самом крайнем случае, поскольку они лишены подобного оценочного измерения, они под это нормативное ограничение не подпадают. Во-вторых, формальный объект эмоции может иметь разные логические формы. Например, я могу бояться свойства (агрессивности собак), объекта (собаки моего соседа) или положения вещей, выраженного пропозицией (того, что собака моего соседа не прошла анализ на бешенство). Более того, некоторые формальные объекты относятся к природному миру (как в предыдущем примере), другие глубоко укоренены в нашей «второй природе» – это культурные объекты и практики. Так что я могу стыдиться цвета своего галстука или неловкости в использовании вилки для салата на обеде у президента. В этих случаях в когнитивный аспект включены не только представления о природном мире, но и о нормах, этикете, ожиданиях, правилах и т. д. В-третьих, причина и объект эмоции могут не совпадать. Например, если я слышу, как кто-то царапается в мою дверь, то причина моего страха – само царапанье, но объект моего страха – (воображенная мной) соседская собака.

Эти различия между ощущением и эмоцией имеют последствия для нашего понимания толстовской теории заражения. На одном конце спектра находятся явления, когда мы можем непроизвольно морщиться, видя, как кто-то другой морщится от боли, и чувствовать дискомфорт. Но как мы узнаем, является ли наше ощущение дискомфорта болью, раздражением, огорчением и т. п.? Представляется, что в этом теория Толстого сближается с теорией У Джеймса, который считал, что эмоции – это чувства, определенным образом обусловленные изменениями в физиологическом состоянии человека: «мы огорчены, потому что плачем, разгневаны, потому что наносим удар, испуганы, потому что дрожим, а не наоборот, – мы плачем, наносим удар и дрожим, потому что огорчены, разгневаны или испуганы» [Джеймс 2002: 457]. Р. Уоллхейм попытался переосмыслить теорию Джеймса, но находит, что она не может обойтись без некоего рода когнитивизма:

Если чувство действительно говорит нам что-то об эмоции, это происходит не без посторонней помощи, а на фоне сопутствующих или контекстуальных убеждений. Если это так, то можно предположить, что при отсутствии подобных убеждений мы не будем знать, что это за эмоция или, если уж на то пошло, что это за чувство [Wollheim 1999: 123].