На доблесть и на славу

В стороне, вдоль полей рысила черношинельная жандармерия. Попадались вразнобой обмундированные отряды добровольцев – кто в немецкой каске, кто в папахе, а кто и в… буденовке! Зато у всех на рукавах – коричневые повязки. Штабной шофер, крепкий, толстошеий парень, знал толк в вождении и часто съезжал с шоссе, завидев вывороченные камни и воронки от бомб. Он безмолвствовал и лишь коротко отвечал, когда сидевший с ним рядом гауптман что-то спрашивал или делал замечание. Офицер комендатуры, будучи званием выше Павла, не счел нужным вести разговор. Насвистывал мелодию не то из кальмановской оперетки, не то из какого-то американского фильма. Стычка с артиллеристом-фенрихом крепко вздернула самодовольного вояку.

В очередной раз, застряв в армейском потоке, едущие в БМВ всполошились, когда в приспущенное стекло со стороны шофера застучал небритый рыжий здоровяк, похоже, разогретый шнапсом. С трудом ворочая языком, он требовал уступить дорогу его трехосному «мерседесу», везущему снаряды. Гауптман накричал на младшего офицера. Тот вспылил ответно, кляня штабистов, не знающих, что такое фронтовой ад, окопы и «катюши». Перебранка, несомненно, могла стоить фенриху погонов, но, к счастью для скандалиста, стронулась с места танкетка впереди, и поневоле шофер отъехал. Гауптман, обернувшись к Павлу, разразился бранью в адрес командиров, чьи подчиненные не соблюдают дисциплины, пьют, боятся русских и в итоге разваливают всю армию! Но самое главное, как считал выбритый, щеголеватый гауптман, – это паникерское настроение, надломившее дух слабохарактерных офицеров…

Отчетливый гул канонады с задонской стороны осадил попутчика, – он угрюмо умолк. «Значит, надеяться нечего! Немцы уходят со Среднего Дона, – рассуждал Павел, прижавшись плечом к кожаной боковине и поглядывая в окно, в сизую, в хвостах дыма, степную даль. – Да, уже далеко не та немецкая армия. Измотанная, уставшая. Как же быть? Вопрос о донской государственности, понятно, откладывается до лучших времен. Уже созданные казачьи части немцы используют на фронте… Не в качестве союзнических войск, а как свои собственные… Вот и съехали на другую колею: с возрождения казачества на укрепление германских войск! Есть о чем задуматься…» И он еще долго не мог отрешиться от невеселых мыслей, что у «красных» все преимущества широкомасштабного наступления, что они теперь не уступают в вооружении, а в численности даже превосходят. А у немцев попросту нет свежих сил, – переброска резервов из Европы по единственной железнодорожной ветке, через Запорожье, заняло бы несколько недель… Потом он с тревогой решал, как лучше помочь отцу и семье покойного брата выехать из хутора, как найти им временное размещение в Таганроге.

Автомобиль трясло на ухабах, остановка следовала за остановкой. Солнце клонило к полдню. На черных деревьях лесополос черными глудками лепились грачи. Ветер гнул долу невысокий камыш по безымянной запруженной балке. Серебристо отливала на скате полынь. Этот простой вид степи почему-то взволновал Павла, – с небывалой ясностью он осознал, что надежды на возрождение казачества рушатся. Показалось странным, почему прошлой осенью он, как и другие сподвижники, был уверен в бесповоротном развитии событий, что на донскую землю уже никогда не вернутся Советы. Обманчивая легкость, с которой вермахт завоевал Южную Россию, породила оптимистические иллюзии. Впрочем, полгода немцы держали фронт. Если бы не фатальная неудача у Сталинграда…

И все же он не собирался сдаваться, опускать руки! Временное отступление с казачьих земель еще не означает, что их карта бита и Советы победят. Вермахт обладает огромной мощью. Стало быть, надо бороться, всячески налаживать взаимодействие с командованием армий и руководством рейха. Без их поддержки бессмысленно надеяться на казачью автономию.