На доблесть и на славу

На редкость свободно, без единого выстрела, завернул в Ключевской средь бела дня разъезд казаков-селивановцев. На майдане разведчики спешились, в крайнем дворе разжились ведром и, пока одни поили лошадей, другие расспрашивали, когда ушли немцы и в каком направлении, есть ли в хуторе полицаи. И без промедления, с благодарностью приняв от собравшихся хуторянок харчишки, ускакали вдогон отступившему врагу.

Радостная весть пронеслась по хутору! Прокопий Колядов, дед Корней, Веретельников, Горловцев поспешили к казачьей управе. Первым делом сбили вывеску, а подоспевший писарь Калюжный отомкнул дверь. Активисты тут же выбрали своим руководителем Колядова и, вооружившись топорами и кинжалами, точно в княжеские времена, пошли по дворам предателей Родины. Не минули и Шагановых. Лидия хмуро, с неприятным удивлением выслушивала злоумышленные вопросы Прокопия, ответы на которые он знал не хуже ее самой.

– Ты, Лидия Никитична, отвечай, пожалуйста, не торопясь, – просил Калюжный, писавший карандашом в блокноте. – Так положено для протокола.

На другой день к Лидии пожаловали подруги: Таисия, Варя Лущилина, Баталина Антонина и тетка Матрена. Торбиха не бывала у Шагановых со дня похорон Степана Тихоновича и, увидев обедневшее убранство комнат, завздыхала. Таисия прицыкнула на нее и озабоченно спросила:

– Будем сгонять коров на ферму или повременим?

– Торопиться незачем, – рассудила Лидия. – Они при нас. Установится порядок – прикажут.

– Наезжала нонче с утреца кума из Пронской, – уставясь на Лидию, зачастила тетка Матрена. – Ходят милиционеры с военными по дворам, предателей выявляют. И требуют все колхозное вернуть.

– Вернем, – бросила Лидия и повернулась к ойкнувшей Антонине, опустившей руку на свой выпуклый живот.

– Ворочается? – догадалась Варя, открывая в улыбке подковку зубов.

– Должно, танцором будет.

– А я приглядываюсь, и ты, Лида, в тягостях? – полюбопытствовала Торбиха.

– А тебе зачем знать? – резко оборвала хозяйка.

– По-бабьи спросила. Оно-то рожать можно, когда пригляд и помочь есть. У Тоси и мать, и отец на ногах. А ты одна-одинешенька. Живешь – не с кем покалякать, помрешь – некому поплакать.

– Не пропаду!

– Ты лучше расскажи, тетка Матрена, как тебя немцы фотографировали, – усмехнулась Таисия, доставая из кармана зипунки[8] полную горсть тыквенных семечек и высыпая их на стол.

– Вы дюже языками не метите, – насупилась Торбиха, вздергивая на плечи свою шерстяную кацавейку. – Коды проходили фрицы через хутор, к мине на постой определились. Двое из казаков, а третий – немчуган. Пожрали и завалились дрыхнуть. А кони на привязи, во дворе. Я у вас, Варя, по-суседски переночевала. Утром прихожу. Они глаза продрали, об жизни гутарят. Всех по матушке кроют, особливо Гитлера с… вождем нашим дорогим Сталиным. Я на них кричать: «Как смеете Иосифа Виссарионовича поминать? С Гитлерюкой проклятым ровнять?» Они блымкают глазами, а немчуган достает пистолет, и угрожать!

– Не выдумывай, – остановила балаболку Таисия. – Рассказывай правду.

– Чес-стное слово! Не брешу… Опосля подъезжает на большой машине мордатый немец, какой в газете….

– Корреспондент, что ли, – подсказала Варя.

– В аккурат – он! Слоняется по хате, по двору. Встрамил глазюки – и всё! «Ой, – думаю, – голодный мужик. Надо удирать, а то на старости лет ссильничает, позора не оберешься». Вон, Тонечку, Варину сестру, сказнили румыняки!

– Душа болит – не могу, – заволновалась Таисия, качая головой. – Иной раз приснится дорогая кумушка, так ясно, как живая.

– Царство ей небесное! Все там будем, – вздохнула Торбиха и, взяв щепотку семечек, помолчала, скорбно стянув губы. – И только я вознамерилась в калитку рыпнутъся, как энтот самый из газеты требует с недоговором: надобно пропечатать фотокарточку донской казачки. Ты, дескать, обличьем подходишь по всем статьям. «Ни боже мой! – отказываюсь. – Завтра вас ищи-свищи, а наши придут, найдут в газетке моё физиономие – в лагеря сошлют!» Доказывает, мол, газета германская и доступу к ней нет. «Я тебе, матка, – уговаривает, – выдам две банки концервов и шоколаду. Соглашайся, прославишь и себя, и Тихий Дон в разных странах».

– Да послала бы подальше! – выкрикнула Лидия.

– Боязнь одолела. «Ну, давай, мол. Щелкай». Он, холера, обращается к немцу-коннику, а тот лыбится и зачинает раздеваться. «Ну, – думаю, – пропала! Будут амором сильничать!» И к двери! А мурлан загородил дорогу и успокаивает: «Не боись. Мы тебя обмундируем. Чтоб была воинственной!»

– Ох, вляпалась! – крутнула головой Антонина.