На доблесть и на славу

И Марьяна, молодая и своевольная, в полноте своего женского всевластия редко оглядывалась назад, жила настоящим. Но в дневные часы одиночества, когда бродила по окрестностям Монмартра, ныряла в магазины, ожидала прихода Павла, – обжигающе проносились в памяти недавние беды. В недосягаемой дали остался Ростов, где жили ее муж-инвалид, родители, взявшие к себе сынишку. О нем она думала и скучала постоянно. Ощущение своего ребенка, доброго и рассудительного мальчугана, не меркло! И от мысли, что она, она бросила его, захватывало дух. И осуждала себя с болезненной прямотой: бесстыдница, беглая мамаша, ушибленная любовью… Но трезвела, снова подчинялась своей страсти! Ведь только чудо могло соединить их с Павлом в разворошенной Европе, помочь вновь отыскать друг друга. Впрочем, и в эшелоне, везущем казачьи семьи во Францию на оборонные работы, и во время скитаний, по дороге из Нанта в Париж, она твердо верила, что в Управлении по делам русских беженцев подскажут, где его найти. Один из чиновников, старый волокита, проникся к ней участием, неделю морочил голову, обещая узнать адрес «жениха». А затем как бы случайно завез ее к себе на квартирку. Попытка возобладать кончилась печально, – норовистая красотка выбила два качающихся резца. Больше в Управление она не показывалась. Только оставила письмо. И в полной безысходности приютилась в ночлежке при русской церкви Александра Невского. Здесь, под православными крестами, и нашел ее Павел…

В сиреневых сумерках мазками пламенели, матово серебрились цветы фигурных куртин. В уличных кафешках они благоухали у самых столиков. И ароматы гиацинтов, петуний, тюльпанов головокружительно мешались с текучими красками вечера, – небо меркло в золотисто-пепельном закате, очертания домов и крыш, размытые сумраком, сливались в нечто ирреальное, феерическое; по этому праздничному миру гуляли люди, – в маняще белых платьях женщины, излучающие запахи духов и пудры, мужчины в военной форме, шаткие старики; готические шпили прокалывали темнеющий шелк низкого – над Сеной – неба, оставляя звездные узоры. И даже отзвуки и шум большого города не нарушали дивной хаотичности вечера.

Сена радужно искрилась от фонарей. Волны зыбились, как на картине Моне. Шорох прибоя вскипал вдоль гранитных берегов, у причала изредка стучали, сталкиваясь, лодки.

С парапета, напротив Нотр-Дам и острова Ситэ, расходились последние букинисты, увозя в больших колясках собрания книг. Один из них, в надвинутой шляпе, подбоченясь, стоял возле своей двухколесной тачки и ждал, пока покупатель, листающий старый фолиант, наконец, примет решение. Докучливый книголюб был не стар; принаряжен в опрятный и отутюженный костюм кофейного оттенка. Берет, заломленный набок, придавал некую артистическую внешность этому парижанину с красивым профилем, подстриженной бородкой. Точно опомнившись, он достал из кармана пиджака бумажник, расплатился. Павел и Марьяна шли вдоль набережной навстречу ему, разговаривая. И книголюб невольно поднял голову.

– Здравствуйте! – удивленно воскликнула Марьяна, останавливаясь. – Вот так встреча! И я здесь! А это – мой муж. Он при штабе Добровольческих войск.

– Добрейший вечер! – по-старинному, с поклоном поздоровался знакомый, прищуривая светлые наблюдательные глаза. – Если не ошибаюсь, с вами, мадам, мы по-соседски в Ростове пили чай? На Малом проспекте, в доме шестьдесят один? И зовут вас Марьяной. Как толстовскую героиню.

– Да! Я вас сразу узнала. Жаль, что дочь ваша оказалась в эвакуации, – вздохнула Марьяна и шепнула Павлу: «Это – Сургучев, писатель».

– Хотел забрать Клавдию с внучкой в Париж. Не удалось. А в Ставрополь прорвался. Навестил родные могилы. Увы, город уже не тот. Казанский собор разрушен. Воронцовскую рощу на треть вырубили. Один бульвар не тронули…

– Что это вы купили, если не секрет? – указала Марьяна на зажатый под мышкой том.

– Редчайшее издание библии! Начало девятнадцатого столетия. Вот такую же наверняка читали Пушкин и Гоголь. Я по натуре – старовер. Исповедую прошлые ценности и духовные, и божеские. И нахожу в этом удовлетворение и просто радость. Мы, эмигранты, люди закаленные. И по-прежнему мысленно живем в былой России, говорим и пишем на ее языке. Вы, господин офицер, также первой эмигрантской волны?

– Разумеется. Но я предпочитаю не мысленно жить в России, а бороться с большевиками. Заодно и жену себе там подобрал, на Дону!

– Весьма похвально, – с усмешкой отозвался Сургучев. – Однако не могу согласиться с вами. Соединяет и разводит людей нечто высшее. Во всем воля божья… Ну, не стану задерживать. Желаю вам любви!

Они разминулись.

Ночь захватила в саду Тюильри. Уединились на лавке возле овального озерка. В темноте покрякивала утка. Рядом цвел жасмин. Небо мутнело в неясных отсветах. Марьяна положила руку на плечо Павла, ощутив теплую ткань его рубашки, спросила, точно довершила ход своих думок.

– А что будет дальше?

– В каком смысле? – сквозь зевок, не сразу откликнулся он. – Ты о чем?

– Конечно, о нас.

– Мы будем вместе.