На краю пропасти. Экзистенциальный риск и будущее человечества

Когда Теллер сообщил об этом собравшимся ученым, начался жаркий спор. Блестящий физик Ханс Бете, который всего четырьмя годами ранее выяснил, как реакция синтеза питает энергией звёзды, отнесся к услышанному в высшей степени скептически и тотчас попытался опровергнуть предположения Теллера. Однако Оппенгеймер, руководивший разработкой бомбы, был очень обеспокоен. Пока остальные продолжали расчеты, он отправился на другой конец страны, чтобы лично сказать своему начальнику Артуру Комптону, что их проект, возможно, угрожает всему человечеству. В своих мемуарах Комптон описывает эту встречу:

Существовала ли на самом деле вероятность, что взрыв атомной бомбы спровоцирует взрыв азота в атмосфере или водорода в океане? Это стало бы полной катастрофой. Лучше смириться с рабской жизнью при нацистах, чем рискнуть поставить точку в истории человечества!

Группа Оппенгеймера должна продолжать свои расчеты. Если же они не смогут прийти к однозначному и неоспоримому выводу, что наши атомные бомбы не в состоянии взорвать воздух и море, создавать эти бомбы ни в коем случае нельзя[217].

(После войны выяснилось, что ученые в Германии тоже обнаружили эту угрозу и сообщили о ней даже Гитлеру, который счел услышанное поводом для черного юмора[218].)

Оппенгеймер вернулся в Беркли и выяснил, что Бете уже обнаружил серьезные изъяны в расчетах Теллера[219]. Поскольку ученые не смогли убедить всех физиков, что создание атомной бомбы безопасно, они в конце концов решили переключиться на другие темы. Позже Оппенгеймер поручил составить секретный научный доклад о возможности возгорания атмосферы[220]. В нем подкреплялись выводы Бете, что такой сценарий кажется маловероятным, однако не доказывалась его невозможность и не давалась оценка его вероятности[221]. Хотя в заключении доклада отмечалось, что “ввиду сложности вопроса и отсутствия удовлетворительных экспериментальных данных весьма желательно продолжить изучение предмета”, руководство лаборатории в Лос-Аламосе сочло, что дальнейших обсуждений не требуется.

И все же сомнения одолевали физиков до самого испытания “Тринити”, в ходе которого была взорвана первая атомная бомба[222]. Лауреат Нобелевской премии по физике Энрико Ферми, который также присутствовал на встрече в Беркли, опасался, что проведенные расчеты и высказанные предположения недостаточно точны и за ними скрывается истинная опасность. Они с Теллером снова и снова перепроверяли данные до самого дня испытания[223]. Президент Гарвардского университета Джеймс Конант настолько серьезно относился к этой угрозе, что, когда вспышка при взрыве оказалась гораздо ярче и пылала гораздо дольше, чем ожидалось, его обуял ужас: “Мне сразу показалось, что что-то пошло не так и действительно случилась термальная ядерная трансформация атмосферы, о возможности которой говорили ранее и вспоминали в шутку всего пару минут назад”[224].

Атмосфера не загорелась. Ни тогда, ни в ходе любого из более поздних ядерных испытаний. Узнав больше о ядерном синтезе и поручив расчеты компьютерам, физики подтвердили, что такой сценарий действительно невозможен[225]. И все же какой-то риск существовал. Создатели бомбы не знали, есть ли физическая возможность поджечь атмосферу, поэтому на том этапе это было возможно эпистемически. Хотя и выяснилось, что объективного риска нет, существовал серьезный субъективный риск, что разработанная ими бомба уничтожит человечество.

Современная наука прежде не сталкивалась с дилеммами такого типа. Мы вдруг нашли способ высвободить столько энергии, что повысили температуру до беспрецедентных в истории Земли значений. Наш разрушительный потенциал настолько возрос, что впервые нам пришлось задать вопрос о том, не уничтожим ли мы человечество, а также дать на него ответ. В связи с этим я веду отсчет Пропасти (нашей эпохи повышенного риска) от 11:29 утра (UTC) 16 июля 1945 года – точного времени проведения испытания “Тринити”.

Прошло ли человечество собственное испытание? Сумели ли мы справиться с первым экзистенциальным риском собственного производства? Возможно. Меня искренне трогают настойчивость Оппенгеймера и взволнованные речи Комптона. Но я сомневаюсь, что запущенного ими процесса оказалось достаточно.