На крыше храма яблоня цветет

Гриша был дома, хотя домом наспех сколоченный барак назвать довольно трудно. Старенький плюшевый мишка лежал на валявшейся у входа деревянной двери, наполовину заслоняя собой сочную надпись «туалет Ж». Гриша был повернут спиной к ромашковому полю, судя по всему, он что-то увлеченно мастерил, потому и не услышал моих шагов, увидев меня, радостно закричал:

– А, принцесса, молодец, что пришла в гости, заходи, садись, пожалуйста, вот сюда. Садись же, не стой – в ногах правды нету, ну же!

И уверенным жестом показал мне на трехногий стул.

– Здравствуй, Гриша, – сказала грустно я, – ну как твои мечты?

– А-а, что там мечты! Ха, мечты! Есть одна, как я понимаю, которая никогда не сбудется. И от этого «никогда» временами такая тоска охватывает, что хоть в запой уходи, чтобы мозги задурманить-то на время хотя бы!

Гриша схватился за голову так, словно она у него давно очень болела, и продолжил: тяжело, очень тяжело, когда сразу на тебя давит несколько таких вот «никогда»…

– Гриша, пожалуйста, дорогой, не говори со мной загадками, – взмолилась я.

– Ну хорошо, хорошо, – согласился бомж. – Я, видишь ли, не понимаю иногда время, в котором живу наяву. То ли глупею, то ли ухожу, как ты… А мечта у меня есть. Одна. И она абсолютно несбыточна, понимаешь? Абсолютно.

Гриша внимательно и задумчиво посмотрел в мои глаза и продолжил:

– Вот, представь, принцесса, приходишь ты в ЖЭУ, в сберкассу, в муниципальный автобус или на почту. Или в регистратуру поликлиники. А там работают верующие… Ты только представь!

– Я не совсем поняла, Гриша, верующих какой религии ты имеешь в виду?

– Любой! Любой религии! Главное, чтобы человек, обслуживающий большое количество разных людей, искренне, а не напоказ верил в Бога. Душа чтобы у него хранила частички святости. Чтобы тот человек не хамил, не воровал, не был черствым. Чтобы, общаясь с ним, можно было почувствовать себя человеком. Понимаешь? А это, принцесса, в определенном возрасте и при отсутствии постоянной наличности в кармане, поверь мне, очень важно. Каждому. Вот бы немного доброты, чуточку – и мы спасены. Все!

Если бы людям знать, как мало надо для душевного комфорта, они бы, мне кажется, сразу изменились.

Ведь что такое доброта в нашем веке? Это вещи без присмотра, машины без сигнализации, уверенность, что дети придут домой со школы целыми и невредимыми. Оставляешь кошелек в парке на видном месте и… находишь его там, где оставил. Ты, принцесса, только представь это чувство! Твое никто больше не тронет, по той простой причине, что это Твое.

– Гриша, извини, конечно, но ты же не ходишь ни в ЖЭУ, ни в сберкассу…

– При чем здесь я? Я – никто. Я – бомж! И речь не обо мне. Я свой путь давно выбрал сам, и, знаешь, мне он, признаться, по душе. Только так можно спастись теперь… Только так.

Я заметила, что Гриша все это время вырезал большую деревянную ложку из толстой сосновой ветки. Наверное, на продажу, подумала я. Зачем, спрашивается, бомжу большая деревянная ложка? Конечно, я могла бы ее у него купить, но ведь он не продаст, а подарит, подумала я. А мне будет неудобно, что я, возможно, лишила бомжа куска хлеба. Эх! Что за штука эта жизнь! И так нельзя, и эдак – не выходит!

Стружки тоненькими кудряшками ложились на землю, и ветер их немного шевелил. Со стороны казалось, что гора стружек дышит. Но Грише было не до них, он задумчиво продолжал:

– Конечно, я мог бы стать богатым. Извилин у меня на это хватит. Быть нотариусом или депутатом.

Но зачем оно мне? За это мне пришлось бы бесконечно расплачиваться, кланяться, дорожить рабочим местом, фи…

– А если бы не пришлось?

– Нет, увы, здесь выбора нет и быть не может. Уж я-то знаю, а если бы теоретически – хотя бы так – предположить, что мне дали бы жить и работать спокойно, при этом не мешали бы помогать другим… Если, значит, предположить…

Гриша немного подумал и продолжил:

– Нет, не дали бы. Натравили бы на меня налоговую, пожарных, еще кого-нибудь. Пришлось бы откупаться, давать взятки, оправдываться. Было. Было у меня уже это. Тоска смертная. Каждый день одно и то же. Цель – набитая продуктами и ненужными вещами жизнь. А внутри – пустота.

Ради сытого брюха засорять душу не хочу. Я так понимаю, главное в этом мире – внутренняя тишина, здоровье и сознание, что ты приносишь пользу кому-то, пусть добрым словом или нелукавым взглядом поддерживаешь, а остальное, поверь мне, можно купить и в секонд-хенде. Почти задаром.

Самое нужное для жизни дается нам, как правило, по праву рождения и бесплатно. А мы все усложняем, покупаем, продаем, маемся. Потом болеем и все проклинаем.

Эта беспросветная маета – одна из самых опасных и распространенных болезней нашего времени. Посмотри на людей вокруг, они досконально знают, чем живут их любимые герои многочисленных телесериалов, при этом практически ничего не хотят знать о собственных детях, родителях, наконец, соседях.