На крыше храма яблоня цветет

Тут мужчины переглянулись между собой, и появился Лука. Он, по всей видимости, дома что-то увлеченно рисовал, в руке у него была кисточка в красной краске и заляпаны акварелью ладошки. Ребенок, удивленно оглянувшись, спросил:

– Мама, скажи, где это я?

– Это ты себе нафантазировал, – сказала серьезно я, – на самом деле ты дома и рисуешь, а чтобы ты не забыл вымыть руки и убрать за собой, я появилась в твоей фантазии.

– Мама, ты можешь появляться в фантазии… Тогда купи мне велосипед, раз ты уже все равно здесь. Знаешь, такой зеленого цвета, с фарой и с банановым сиденьем, пожалуйста, мамочка. Я тебя буду слушать всегда-превсегда, – сказал малыш и прижался ко мне запачканным личиком.

– Послушай, Лука, – вмешался вдруг в разговор Гриша, – мама обязательно купит тебе зеленый велосипед с банановым сиденьем, если ты будешь хорошо учиться.

– Ага, – сказал уверенно ребенок, – я учу таблицу умножения, учу, а все равно не запоминаю.

– А ты знаешь, что делали раньше с детьми твоего возраста, которые не запоминали таблицу умножения? – спросил Гриша.

– И что же делали? – пробормотал с недоверием Лука.

Бомж скорчил хитрую гримасу и сказал:

– Им в уши пускали тараканов. Тараканы бегали по внутренностям головы, щекотали их, и тогда они начинали все запоминать. Хочешь, я тебе тоже запущу одного небольшого тараканчика для начала…

– Фу, какая гадость! – возмутился ребенок. Я и так могу хорошо учиться без всяких тараканов в голове!

– Обещаешь? – с улыбкой спросил его Саэль.

– Обещаю, честное слово, – сказал Лука, внимательно разглядывая Саэля, – честное слово…

– Ну тогда иди домой рисовать!

И Лука очутился дома как ни в чем не бывало. Ребенок здорово удивился, кошка лежала на диване, как до его исчезновения, хотя краска на альбомном листе успела немного подсохнуть. Малыш осторожно коснулся рукой рисунка, чтобы убедиться, и решил: сразу после того как закончит рисовать, будет учить таблицу умножения.

Саэль внезапно исчез, а мы с Гришей решили в костре испечь картошку.

Уже ближе к вечеру мы ели печеную картошку, долго смотрели на медленно тлеющие угли, и я читала свои стихи. Некоторые Гриша просил повторить. Особенно ему нравились грустные, как, например, этот:

Зачем срубили старенький каштан?Его душа была с моею схожа.И я теперь в снах шепчу:«О Боже, прошу, прими его достойно там».

Или:

Эту ночь вовек я не забуду,Я случайно встретила Иуду.Он тщетно искал то, что свято.У нас давно брат на брата.

Но задумался он над совсем маленьким стишком:

Розы и герань сплелись корнями,Подаренные друзьями и врагами.

Внезапно я замолчала. На этот раз надолго.

В области затылка появился большой кусок боли, он стал удивительно быстро расти и распространяться по всей голове, сконцентрировался какое-то время на переносице, а затем боль молниеносно разошлась по всему телу.

Я прикусила нижнюю губу до крови, чтобы не застонать, не хотелось пугать беспечно сидящего бомжа. Перед глазами все поплыло. Куда-то стало убегать от меня небо, потом вслед за ним ромашковое поле, огромная мусорная свалка, деревянная дверь с почти живой буквой «Ж».

Что-то начало происходить внутри меня, но что, я не знаю. Стало трудно, почти невозможно дышать.

Гриша, увидев мое состояние, тут же принялся меня утешать:

– Принцесса, думай о хорошем, принцесса, слышишь? Прошу тебя, пока ты еще здесь, в сознании – в этом мире! Думай о том, что болезни очищают душу! Теперь я знаю точно, что каждый, кто на земле, здесь вот так корчится от мук боли, непременно попадет в рай, хотя бы ненадолго! Но обязательно попадет. Это важно. Пока в сознании, думай, что все вокруг будет хорошо!

Молись, если только можешь! Не обязательно слова выговаривать, они могут идти от самого сердца. Для мира беззвучно. Зачем тебе сейчас мир? Ведь, правда? И помни, все, что случалось в жизни с тобой плохого, что ты говорила или делала не так. Все сейчас забывается. Все прощается раз и навсегда.

Сначала стирается с твоей памяти, потом с памяти других людей. Тех, кого ты умышленно или неосторожно обидела. Ты это своей… нечеловеческой болью искупишь, если только не сойдешь с ума… Крепись! Твоя каторга стирает из прошлой жизни все плохое о тебе, запомни это и будь мужественной, ну прошу тебя, пожалуйста…

Я ненадолго приоткрыла глаза и попыталась улыбнуться переживающему за меня Грише, но невидимые оковы меня намертво начали сгибать. Горячее железо разлилось по всем внутренностям, и я уже стала подчиняться новому ритму ощущений.

Все вдруг сделалось далеким и безразличным. Стал очень важным внутренний мир – мой мир. Я так много училась, знаю достаточно о природе людей, зверей, растений, о том, как нужно жить…

Есть много жизненных правил, но я совсем не знаю себя. Природу своей боли. А ведь она, как растение, наверное, сначала была маленькой семечкой.