На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

Вполне возможно, что в Советском Союзе даже не подозревали о том, что в Западной Европе тоже отмечают пушкинскую дату, но русские эмигранты в Париже были в курсе событий, связанных с празднованием юбилея Пушкина в СССР. Читатели «Последних новостей» регулярно знакомились с обзорами советских публикаций, материалами, полученными от российского информационного агентства ТАСС и из советских изданий, таких как «Правда», «Известия» и «Красная газета». Они знали о том, что в феврале в Большом театре состоялось торжественное собрание, на котором присутствовал Сталин, и могли прочесть небольшую выдержку из процитированной выше статьи из газеты «Правда»[330]. «Последние новости» сообщали о переименовании улиц, о проведении грандиозного массового митинга у памятника поэту и о переименовании города Детское Село (ранее Царское Село) в город Пушкин[331]. В большинстве случаев эти сообщения публиковались без комментариев. Иногда в них присутствовал ироничный политический подтекст, как, например, в сообщении о призыве к проведению Пушкинских торжеств, опубликованном в газете «Правда» (5 января 1937), в котором организаторы обращали внимание читателей на то, что Пушкинские дни «приходятся как раз на то время, “когда рукой гениального мыслителя и борца, тов. Сталина”, написана новая конституция»[332]. В короткой заметке о недостатках советского пушкиноведения читателю сообщалось, что в Советском Союзе прадеда Пушкина Ганнибала путают с карфагенским полководцем Ганнибалом, а пушкинского «Евгения Онегина» трактуют не иначе как доказательство упадка дворянства и разложения дворянской молодежи[333]. Статья Николая Заболоцкого «Пушкин и мы», которая появилась в «Известиях» и получила освещение в эмигрантской прессе, как нельзя лучше продемонстрировала, что именно было не так с советским Пушкинским юбилеем. Вместо Пушкина Заболоцкий назвал Ленина и Сталина источниками «чистоты и мощи», которых «может достигнуть русский язык». Заболоцкий заявил, что поэзия все еще далека от того, чтобы сравняться с «своей железной логикой, всей своей мудрой простотой, всем своим убийственным юмором» речи Сталина на VIII Съезде Советов[334]. Значит, истинным наследником литературного гения Пушкина был Сталин – такой вывод и высмеяла карикатура в «Последних новостях», на которой был изображен старый профессор, чью речь о Пушкине редактирует государственный цензор. Подпись под карикатурой гласит: «Я зачеркиваю, товарищ профессор, в вашей речи слова “великий”, “гениальный”, “наша гордость”: ведь никто не понял бы, что речь идет о Пушкине: все думали бы, что вы говорите о товарище Сталине» (илл. 5.4)[335].

Илл. 5.4. Пушкинские дни в Москве. Карикатура в «Последних новостях». 11 февраля 1937 года, с. 1

Эмигранты вполне обоснованно опасались, что напыщенная демагогия советской пропаганды способна затмить их Пушкинский праздник. Необходимость представить Западу «другого Пушкина» была тем более актуальна, что французские публикации, посвященные поэту, в большинстве своем отражали советскую точку зрения. В вышедшем к столетнему юбилею со дня смерти Пушкина французском издании редактор Ж.-Э. Путерман, известный своими переводами с русского языка, заявил, что цель публикации – «разделить с французской публикой» единодушный энтузиазм советского народа в праздновании юбилея великого поэта, и привел слова Максима Горького как признанного знатока Пушкина [Pouterman 1937:7–8]. Путерман издал перевод недавно вышедшей популярной биографии Пушкина авторства советского писателя Викентия Вересаева, потому что, как объяснил редактор, она была достаточно простой, чтобы разойтись в Советском Союзе миллионными тиражами [Ibid.: П][336]. Кроме того, Путерман включил туда отрывки из статьи «Пушкин и мы» «красного профессора» Василия Десницкого (1878–1958), впервые опубликованной в журнале «Литературный современник» в 1936 году. Творчество Пушкина, как считал Десницкий, приобретает первостепенную важность именно сейчас, когда «потоки новой пролетарской всеобщности все более и более заявляют о себе в поэзии всех стран». С точки зрения профессора, «голая простота» пушкинского отображения действительности «созвучна ритмам социалистического строительства новой культуры» [Десницкий 1935; Pouterman 1937: 139–140]. Удивляет не то, что в очерке Десницкого Пушкин поставлен на службу Советскому государству, а то, что Путерман посчитал уместным распространить это сочинение во Франции.

Наш пушкин