На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

Не лучше обстояли дела и у Мусоргского. Сабанеев признавал его гением, достойным Пушкина, но в итоге не принял его музыкальную пушкиниану, поскольку не почувствовал эстетического созвучия между поэтом и композитором, – причем это касалось даже «Бориса Годунова», в первом варианте которого Мусоргский тщательно придерживался пушкинского текста. Да и Чайковский, чей пользовавшийся огромной известностью «Евгений Онегин» сыграл, пожалуй, наибольшую роль в популяризации Пушкина за границей, не имел, по мнению Сабанеева, ничего общего с поэтом золотого века русской литературы. В качестве примера того, что Чайковский не понимал Пушкина, Сабанеев приводит самый лирический момент в «Онегине» – арию Ленского «Куда, куда вы удалились…», простодушное очарование которой было равносильно полному непониманию замысла поэта. То в музыке Чайковского, от чего тают сердца слушателей, по замыслу Пушкина, является сатирическим описанием романтической судьбы молодого, начинающего поэта, о сочинительстве которого Пушкин говорит, что пишет он «темно и вяло»[340]. Сабанеев делает вывод: «Мрачный элегик Чайковский совершенно не лежит в плане пушкинской поэзии» [Там же: 550]. Большинство литературоведов были согласны с этим.

Но почему даже лучшие русские композиторы не смогли передать дух Пушкина? Это не их вина, считает Сабанеев: проблема кроется в эстетике Пушкина. Пушкинский мир, который в его изображении предстает светлым, высоко рациональным, эстетически уравновешенным, ярким, игривым и искрящимся, даже если он касается самых глубоких тем, «стоит в разительном противоречии с мрачным и трагическим, глубоко пессимистическим и мистическим миром русских музыкантов». Русская музыка всегда влекла к себе композиторов склонных к трагизму, людей «мистических и иррациональных, экстатических», тех, кому проще впасть в истерику, чем обрести равновесие – примерно так писал Сабанеев, один из знатоков творчества Скрябина. Пушкин был сделан совсем из другого теста. Его талант не был типично русским, и потому неудивительно, что не нашлось музыкантов, способных достойно отразить его гений, гораздо более схожий с гением Моцарта или Рафаэля, чем других русских литераторов. С оценкой Сабанеева согласились многие – но, конечно, не в тех случаях, когда речь заходила о русской самобытности Пушкина – главной теме юбилейного года в русском Париже.

Классический Пушкин

То, что Сабанеев преподносит Пушкина как поэта классического по духу, не было оригинальным. Сравнение Пушкина с Моцартом и Рафаэлем встречалось повсеместно. Но акцент на европейской, классической стороне творчества Пушкина приобрел особое звучание для представителей эмиграции как ответ на попытку Советов «узурпировать» поэта[341]. Классический, формалистский образ Пушкина, созданный эмигрантами, получил наиболее яркое выражение в трудах литературного критика Д. С. Мирского, титулованного дворянина (урожденного князя Дмитрия Святополк-Мирского), который написал свои первые эссе о Пушкине для западных читателей. В представлении Мирского Пушкин был аристократическим, классическим, европейским художником, творчество которого лучше всего изучать с помощью формалистических методов. При всех своих политических разногласиях с Мирским, Ходасевич, один из самых выдающихся зарубежных пушкинистов, поддерживал его позицию, не приемля попытки философа и богослова Сергея Булгакова трактовать творчество Пушкина с религиозной точки зрения. Поэт не был ни пророком, ни учителем, ни предводителем всего русского, утверждал Ходасевич: «…всего лишь поэтом жил, хотел жить и умер Пушкин» [Гальцева 1999: 488–493]. В своей книге «История русской литературы» (1926) Мирский указывал, что «к 1818–1820 гг. основа пушкинского поэтического стиля была заложена и уже не менялась до конца. Это французская классическая основа» [Мирский 2005: 165]. Самая характерная черта этого стиля – особенно озадачивающая воспитанного на романтизме читателя – полное отсутствие метафор и образов. Как уверяет Мирский, «вся система пушкинской образности построена на счастливом использовании mot juste (точного слова), поэтическое воздействие – на метонимиях и тому подобных чисто словесных риторических фигурах» [Там же].