На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

В эссе 1928 года, которое было переиздано в 1937 году в юбилейном сборнике Путермана, посвященном Пушкину, Мирский охарактеризовал отношение поэта к Европе как «трагическую иронию»: «Есть трагическая ирония в том, что можно назвать романом Пушкина с Европой» [Мирский 2018: 71]. Пушкин «больше, чем всякий другой русский писатель… любил и испытывал ностальгию по Западу, считая его подлинным прибежищем духа, его home». Однако «его творчество, обожествляемое в России, не вызвало никакого отклика в Европе. Франция была к нему особенно жестока: “Ваш поэт плоский”, – говорил Флобер Тургеневу». Суждение Проспера Мериме, который перевел несколько повестей Пушкина, оказалось не более лестным. По словам Мирского, «Мериме испытывал к Пушкину некоторый интерес, но не потому что признавал в нем великого поэта, а скорее потому, что этот “афинянин среди скифов” представлял собой в его глазах любопытное зрелище». И сегодня, сетует Мирский, когда вся Европа очарована русскими писателями, она «…осталась при прежнем мнении о Пушкине, мнении Флобера». Равнодушие к Пушкину, как поясняет критик, было обусловлено качествами, присущими творчеству поэта:

Ни одной из «славянских добродетелей» в нем не найти. Он и не мистичен, и не глубок, и не варвар. Он не близок ни к Богу, ни к Природе, ни к Подсознательному. <…> Его мир человечный и разумный, им управляют законы морали и логики. Его стиль отличается сдержанностью и целомудрием, очищен от всякой экзотики, лишен неопределенности и неясности. Но как заставить французов поверить, что Россия произвела на свет великого поэта, не меньшего классика, чем Расин [Там же].

Ясность стихов Пушкина, которую Мирский приравнивает к классицизму, противостоит «романтическим сумеркам», ее логическая линия противостоит «эмоциональному цвету»: «Пушкин не считал поэзию враждебной разуму, скорее, он видел в ней форму разума» [Там же: 72].

Критик предупреждает: «Всякая классическая поэзия в восприятии требует определенного усилия, доброй воли, которая не возникает вдруг» [Там же: 71]. Классическая поэзия опирается на тысячелетнюю традицию и влияние элит, обладающих точным и неколебимым вкусом, или на воздействие какой-то другой внешней силы, имеющей авторитет и престиж. Мирский опровергал идею о том, что Пушкин был «продуктом русского народа». «Гений Пушкина был порожден высокой и своеобразной космополитической цивилизацией русского дворянства», – заявил он в 1923 году [Mirsky 1923:71–84]. Такие аристократические воззрения в конечном итоге навредили Мирскому после того, как он вернулся в Советскую Россию в 1932 году. Легко быть сторонником элитизма в эмиграции, но продолжать настаивать на том, что Пушкин был поэтом аристократии, в Советском Союзе было весьма неосмотрительно. В выступлении 1934 года Мирский утверждал, что в конце жизни Пушкин склонил голову перед царизмом и перешел на политически консервативные позиции. Через два года под политическим давлением он признал свою ошибку, но проступок был слишком велик, чтобы его можно было простить, тем более в юбилейный год. 3 июня 1937 года Мирского арестовали. Он умер в лагерной больнице в январе 1939 года.