Нанкинская резня

Неделю спустя Уилсон едва не погиб. Во второй половине дня 13 декабря он решил провести сложную операцию пациенту, получившему серьезное осколочное ранение глаза. Уилсону пришлось удалить остатки глаза, чтобы спасти второй. Глазное яблоко было извлечено наполовину, когда в пятнадцати метрах от Уилсона взорвался снаряд, разбив окна и засыпав помещение осколками. Никто не погиб и не пострадал, но Уилсон заметил, что медсестры «естественным образом дрожат от страха»[279], и спросил, готовы ли они продолжать операцию. «Ничего другого, само собой, не оставалось, – писал Уилсон, – но вряд ли когда-либо удаление глаза проходило столь быстро».

К ночи 13 декабря японцы полностью получили контроль над древней столицей. Уилсон видел развевающиеся по всему городу японские флаги[280]. На следующий день армия завоевателей начала захватывать больницы в городе. Они ворвались в находившийся на территории министерства иностранных дел главный госпиталь китайской армии (которым руководили члены комитета Зоны безопасности, организовавшиеся в подразделение Красного Креста), и заметили сотни находящихся там китайских солдат[281]. Японцы запретили врачам входить в госпиталь или присылать еду для раненых, которых позже вывели на улицу и методично расстреляли. После того как таким же образом три или четыре госпиталя Красного Креста оказались в руках японцев, Международный комитет сосредоточил свои усилия на больнице Нанкинского университета.

В первые несколько дней оккупации Уилсон наблюдал, как японские солдаты грабят и жгут город. Он видел, как они грабят больницу Нанкинского университета, и, в отчаянии понимая, что он не в силах им помешать, послал «мысленный пинок»[282] солдату, пытавшемуся отобрать фотоаппарат у медсестры. Он также видел, как солдаты жгут на улице груду музыкальных инструментов, и подумал, не является ли уничтожение любой собственности неким заговором, чтобы заставить жителей Нанкина позже покупать японские товары[283].

Уилсон даже стал свидетелем разграбления своего собственного дома. Рискнув зайти домой, чтобы оценить возможный ущерб, он поймал с поличным троих японских солдат, занимавшихся грабежом. Они вломились на чердак, открыли большой сундук и разбросали его содержимое по всему полу. Когда вошел Уилсон, один из них смотрел в микроскоп. Увидев его, все трое сбежали по лестнице и выскочили за дверь. «Больше всего оскорбило меня увиденное на втором этаже, где один из них только что испражнился на пол туалета рядом с унитазом, прикрыв фекалии чистым полотенцем для лица», – писал Уилсон[284].

Но ничто из этого не могло сравниться с насилием и убийствами, с которыми он ежедневно сталкивался в городе. Даже Уилсон, успевший многое повидать военный хирург, счел масштаб происходящих жестокостей шокирующим.

15 декабря. Бойня, творящаяся над гражданскими, повергает в ужас. Я мог бы страницами перечислять случаи изнасилований и почти немыслимых зверств[285].

18 декабря. Сегодня шестой день нанкинского ада, который будет вписан в историю огромными кровавыми буквами. Массовые убийства и тысячи изнасилований. Похоже, жестокости и похоти этих тварей не будет конца. Сперва я пытался быть с ними вежливым, чтобы их не разгневать, но улыбка постепенно исчезла с моего лица, и взгляд стал столь же холоден и пуст, как и у них[286].

19 декабря. У бедняков отбирают всю еду, и они на грани паники. Когда это закончится?[287]

Канун Рождества. Японцы говорят нам, что в зоне все еще остаются 20 тысяч солдат (никто не знает, откуда они берут эти цифры) и что они собираются отыскать их всех, а затем расстрелять. Подобная судьба угрожает всем здоровым мужчинам в возрасте от 18 до 50 лет, находящимся сейчас в городе. Как они смогут потом смотреть кому-то в глаза?[288]

К концу года его письма прониклись духом обреченности и фатализма. «Утешает лишь то, что хуже уже быть не может, – писал он 30 декабря. – Они больше не смогут никого убить, потому что убивать больше некого»[289].