Наш общий друг. Часть 2

— Я въ этомъ не сомнѣваюсь, — проговорила Лиззи, глядя въ землю.

— Было время, когда я подумывалъ сдѣлать такое предложеніе и устроиться по семейному, какъ многіе мои сверстники и товарищи по ремеслу: я въ одномъ отдѣленіи школы, жена моя въ другомъ, — оба за однимъ и тѣмъ же дѣломъ.

— Отчего же вы этого не сдѣлали? — спросила Лиззи. — Отчего вамъ не сдѣлать этого и теперь?

— Слава Богу, что не сдѣлалъ! Единственною крупинкой отрады за все это послѣднее время, — выговорилъ онъ все тѣмъ же страстнымъ голосомъ и все такъ же взмахивая руками, точно онъ стряхивалъ передъ ней кровь своего сердца, каплю за каплей на камни мостовой, — единственною крупинкой отрады было для меня то, что я этого не сдѣлалъ. Если бъ я это сдѣлалъ и если бы, на мою пагубу, тѣ же чары овладѣли мною, что и теперь, — я разорвалъ бы… разорвалъ бы, какъ нитку, семейныя узы…

Она взглянула на него пугливымъ взглядомъ и подалась назадъ. Онъ сталъ отвѣчать, какъ будто она что-нибудь сказала:

— Это произошло бы помимо моей воли, точно такъ же, какъ и теперь помимо моей воли я пришелъ сюда. Вы тянете меня къ себѣ. Сиди я подъ замкомъ въ тюрьмѣ, вы вытащили бы меня и оттуда. Я бы пробился къ вамъ сквозь стѣну. Лежи я на смертномъ одрѣ, вы подняли бы меня: я дотащился бы къ вамъ и упалъ бы у вашихъ ногъ.

Дикая сила, звучавшая въ этихъ словахъ, — сила мужчины, теперь уже совершенно разнузданная, — была страшна. Онъ остановился и тяжело положилъ руку на одинъ изъ камней кладбищенской ограды, какъ будто хотѣлъ сорвать его съ мѣста.

— Ни одинъ человѣкъ, пока не пробьетъ его часъ, не знаетъ, какія глубины кроются въ его душѣ. Для иныхъ такой часъ никогда не приходитъ, и пусть они почіютъ съ благодарностью къ судьбѣ. Вы мнѣ принесли этотъ часъ, вы обрушили его на меня, — и вотъ это море (говоря это, онъ билъ себя въ грудь)… это море взволновалось до самаго дна.

— Мистеръ Гедстонъ, довольно я слышала! Позвольте остановить васъ на этомъ. Такъ будетъ лучше и для меня, и для васъ… Пойдемте, поищемте брата.

— Нѣтъ, я долженъ высказать все, и я выскажу. Я терзался все это время съ того дня, когда былъ принужденъ замолчать, не договоривъ всего до конца… Вы встревожились, испугались… Вотъ и еще мое несчастье, что я не могу говорить съ вами или о васъ, не спотыкаясь на каждомъ слогѣ, а не то перепутаю всѣ мысли и заврусь до безумія… Ничего, это сторожъ фонари зажигаетъ. Онъ сейчасъ уйдетъ… Умоляю васъ, пройдемтесь еще разъ вокругъ этой ограды. Вамъ нѣтъ причины тревожиться: я могу сдержать себя и сдержу.

Она покорилась. Да и что другое ей оставалось? Въ молчаніи они двинулись дальше. Одинъ за другимъ засвѣтились огоньки фонарей, казалось, отдаляя отъ нихъ холодную сѣрую колокольню, и вотъ они снова остались одни. Онъ не сказалъ ни слова, пока они не воротились къ тому мѣсту, гдѣ онъ прервалъ свою рѣчь. Тутъ онъ опять остановился и опять ухватился за камень. Говоря то, что было сказано далѣе, онъ ни разу не взглянулъ на нее: онъ упорно, не отводя глазъ, глядѣлъ на этотъ камень и пошатывалъ его.

— Вы знаете, что я хочу сказать. Я люблю васъ. Я не знаю, что чувствуютъ другіе, когда говорятъ эти слова. Но я знаю, что чувствую я. Я чувствую влеченіе, неодолимое, страшное, которому противиться не могу: оно охватываетъ все мое существо. Вы можете завлечь меня въ огонь и въ воду; вы можете завлечь меня на висѣлицу; вы можете завлечь меня на смерть. Вы можете меня завлечь на то, что для меня страшнѣе смерти, — на публичный позоръ. Вотъ отъ этого то и отъ того, что у меня при васъ путаются мысли, я никуда не гожусь: потому я и сказалъ, что вы меня уничтожаете. Но если бы… если бы вы приняли мое предложеніе, вы могли бы съ одинаковой силой повлечь меня къ добру. Положеніе мое вполнѣ обезпечено, и вы бы ни въ чемъ не нуждались. Репутація моя стоитъ высоко и была бы щитомъ для вашей. Видя меня за моей работой, убѣдившись, что я дѣлаю свое дѣло добросовѣстно и хорошо, что всѣ меня уважаютъ, вы, можетъ быть, стали бы гордиться мной. О, какъ бы я объ этомъ старался! Я отбросилъ въ сторону все, что могло идти въ разрѣзъ съ моимъ рѣшеніемъ просить васъ быть моей женой, и прошу васъ объ этомъ отъ всего моего сердца. Вашъ братъ одобряетъ мое рѣшеніе, и мы бы стали жить всѣ вмѣстѣ и вмѣстѣ работать. Я бы оказывалъ ему во всемъ мое содѣйствіе и поддержку… Не знаю, что еще прибавить къ тому, что я уже сказалъ. Пожалуй, я только ослабилъ бы то, что и безъ того дурно выражено. Прибавлю только, что я требую отъ васъ серьезнаго отвѣта, такъ какъ самъ я не шучу.

Стертая въ порошокъ известка изъ подъ камня, который онъ шаталъ, сыпалась на мостовую какъ бы въ подтвержденіе его словъ.

— Мистеръ Гедстонъ…

— Постойте! — Прежде чѣмъ вы будете отвѣчать, молю васъ — пройдемтесь еще вокругъ ограды. Это дастъ вамъ лишнюю минуту подумать, а мнѣ собраться съ силами.

Опять она уступила мольбѣ, и снова вернулись они на то же мѣсто, и снова онъ заработалъ надъ камнемъ.

— Ну что же, — заговорилъ онъ, повидимому поглощенный этимъ занятіемъ: — да или нѣтъ?