Наш общий друг. Часть 3

Тутъ пришелъ чередъ Джону Гармону — отнынѣ и навсегда Джону Гармону и никогда уже больше Джону Роксмиту — оправдываться передъ Беллой (безъ всякой нужды) въ своемъ обманѣ и въ сотый разъ повторять ей, что если этотъ обманъ продолжался такъ долго, то только потому, что она была такъ необыкновенно мила въ тѣхъ скромныхъ условіяхъ жизни, которыя она считала для себя постоянными. Все это привело къ безконечнымъ радостнымъ изліяніямъ со всѣхъ сторонъ. Когда же, въ разгарѣ этихъ изліяній, было замѣчено, что неистощимый самымъ безсмысленнымъ образомъ таращить глаза на грудь мистрисъ Боффинъ, его единогласно признали необычайно умнымъ ребенкомъ, который отлично понимаетъ все, что при немъ говорятъ, и заставили объявить леди и джентльменамъ: «Я уже сообщила моей почтенной мама, что все это давно мнѣ извѣстно», и помахать при этомъ крошечнымъ кулачкомъ, съ трудомъ отдѣленнымъ отъ непомѣрно коротенькой таліи, къ которой онъ былъ крѣпко прижать.

Потомъ Джонъ Гармонъ спросилъ мистрисъ Гармонъ, не желаетъ ли она осмотрѣть свой домъ. Ахъ, что за чудесный былъ это домъ и съ какимъ вкусомъ меблированъ! Они ходили по немъ цѣлой процессіей. Неистощимый, все еще таращившій глаза, занималъ центръ на груди мистрисъ Боффинъ, а мистеръ Боффинъ замыкалъ шествіе. И все вышло, какъ въ сказкѣ. На изящномъ туалетномъ столикѣ Беллы стояла шкатулка слоновой кости, а въ шкатулкѣ лежали золотыя, съ драгоцѣнными камнями, украшенія, какія ей и не снились. А въ верхнемъ этажѣ была дѣтская, вся расписанная, какъ радуга, разноцвѣтными красками, «хотя, признаюсь», сказалъ Джонъ Гармонъ, «не легко было успѣть это сдѣлать въ такой короткій срокъ».

Послѣ осмотра дома невидимыя силы опять похитили неистощимаго, и вскорѣ послѣ того изъ области радугъ донесся его крики, вслѣдствіе чего Белла должна была удалиться изъ присутствія «леди и джентльменовъ», и крикъ прекратился, и улыбающійся миръ сошелъ на эту юную масличную вѣтвь.

— Пойдемъ, посмотримъ на нихъ, Нодди, — сказала мистрисъ Боффинъ мужу.

Безпрекословно покорившись требованію идти на цыпочкахъ, мистеръ Боффинъ даль своей старухѣ довести себя до двери дѣтской и заглянулъ въ нее съ величайшимъ наслажденіемъ, хотя не увидѣлъ тамъ ничего, кромѣ Беллы, въ блаженной задумчивости сидѣвшей у камина на низенькомъ стулѣ, съ малюткой на своихъ прекрасныхъ молодыхъ рукахъ.

— Мнѣ кажется, душа старика Гармона успокоилась теперь. Какъ ты думаешь? — сказала мистрисъ Боффинъ.

— Я думаю, что да, старуха.

— И денежки его послѣ того, какъ онѣ ржавѣли въ потемкахъ столько лѣтъ, какъ будто опять посвѣтлѣли и блестятъ на солнышкѣ? Да?

— Да, старуха.

— И что за прелестная картина! Сколько въ ней радости и надеждъ! Вѣдь правда?

— Правда, старуха.

Но вдругъ, почувствовавъ, что это самый подходящій моментъ для повторенія остроумнѣйшей изъ всѣхъ его шутокъ, мистеръ Боффинъ неожиданно закончилъ свою реплику страшнѣйшимъ рычаньемъ бураго медвѣдя, сказавъ: «Прелестная картинка! Много радости и надеждъ!.. Мяу-мяу! Ква-ква! Гамъ-гамъ!» И потомъ осторожной рысцой спустился внизъ по лѣстницѣ, причемъ плечи у него такъ и ходили ходуномъ отъ смѣха.

XIVШахъ и матъ предпріятію двухъ компаньоновъ

Мистеръ и мистрисъ Джонъ Гармонъ такъ долго медлили предъявленіемъ правъ на свое законное имя и вступленіемъ во владѣніе своимъ лондонскимъ домомъ, что событіе это пришлось какъ разъ на тотъ день, когда послѣдняя телѣга съ послѣднимъ мусоромъ изъ послѣдней мусорной кучи выѣхала изъ воротъ Павильона. А когда она загрохотала по улицѣ, мистеръ Веггъ почувствовалъ, что и съ души его свалился послѣдній, давившій ее грузъ, и радостно привѣтствовалъ наступленіе счастливаго времени, когда ему можно будетъ вплотную остричь эту черную овцу — Боффина.

Все время, пока шла медленная процедура свозки мусора, Сайлесъ слѣдилъ за работой алчными глазами. Но глаза не менѣе алчные слѣдили за наростаніемъ этихъ самыхъ кучъ въ давно минувшіе годы и тщательно просѣяли весь мусоръ, изъ котораго онѣ состояли. Цѣнныхъ вещей тамъ не оказалось. Да и откуда могли онѣ взяться, когда старый скряга, тюремщикъ Г'армоновой тюрьмы, давно перечеканилъ въ деньги каждую, попадавшуюся тамъ тряпку, каждый черепокъ?