Наш общий друг. Часть 3

— Джентльмены, — заговорилъ херувимчикъ, обращаясь, по своей англо-саксонской наклонности изливать свои чувства въ формѣ спичей, къ мальчишкамъ подъ окнами, которые ныряли головой въ грязь за шестипенсовиками, стараясь перещеголять другъ друга, — джентльмены, и Белла, и Джонъ! Вы легко повѣрите, что я не имѣю намѣренія безпокоить васъ пространными разсужденіями по поводу настоящаго торжества. Я даже думаю, что вы уже догадались, какого рода тостъ я хочу предложить по этому поводу и въ какихъ выраженіяхъ я хочу его предложить. Джентльмены и Белла, и Джонъ! Я не могу выразить тѣхъ чувствъ, какими наполняетъ мою душу настоящее торжество. Но, джентльмены и Белла, и Джонъ, за то, что вы допустили меня къ участію въ немъ, за довѣріе, которое вы мнѣ оказали, за доброту и любовь, съ какими вы не сочли меня лишнимъ, когда я хорошо сознаю, что я все-таки болѣе или менѣе лишній, — я сердечно васъ благодарю. Джентльмены и Белла, и Джонъ! Примите же и вы мою любовь, и дай намъ Богъ еще много, много лѣтъ сходиться вмѣстѣ, вотъ какъ сейчасъ, и по такому же случаю; то есть, хочу я сказать, дай Богъ намъ еще много разъ праздновать счастливую годовщину этого счастливаго дня!

Закончивъ такимъ образомъ свой спичъ, добродушный херувимчикъ расцѣловалъ свою дочку и побѣжалъ на пароходъ, который стоялъ уже у пловучей пристани, дѣлая все отъ него зависящее, чтобы разнести ее на куски. Но счастливая парочка не захотѣла такъ скоро разстаться съ папа, и не пробылъ онъ на палубѣ и двухъ минутъ, какъ оба они появились на набережной.

— Папочка! Папа! — закричала Белла, махая ему зонтикомъ, чтобъ онъ подошелъ къ борту, и нагибаясь впередъ.

— Что тебѣ, душенька?

— Очень я васъ колотила своей противной шляпкой, папа?

— Не очень, голубушка, не стоитъ и говорить.

— А за ноги крѣпко щипала?

— Ничего, моя крошечка, мнѣ было даже пріятно.

— Вы меня простили, папа? Совсѣмъ простили? Пожалуйста, пожалуйста простите совсѣмъ!

Она говорила это не то смѣясь, не то плача, и у нея выходило такъ плѣнительно, такъ мило и естественно, что все лицо херувимчика расплылось въ нѣжную улыбку, и онъ сказалъ ублажающимъ тономъ, точно она все еще была маленькая:

— Ну что за глупая мышка!

— А все-таки вы прощаете меня — за это и за все? Прощаете, папа?

— Прощаю, моя дорогая.

— И не чувствуете себя одинокимъ и покинутымъ сейчасъ, оттого, что мы разстаемся?

— Христосъ съ тобой. Нѣтъ, моя радость.

— Ну прощайте, милый. Прощайте!

— Прощай, моя золотая… Уведите ее, Джонъ! Уведите ее домой.

Она оперлась на руку мужа, и они пошли домой по розовой тропинкѣ, которую заходящее солнце, въ своей добротѣ, проложило на прощанье нарочно для нихъ. Да, есть дни въ этой жизни, ради которыхъ стоить жить и стоить умереть. Какъ хороша старинная пѣсня, въ которой поется. «Любовь, любовь, любовь! Любовь вертитъ всѣмъ міромъ!»

VЖена нищаго

Внушительная мрачность, съ какою мистрисъ Вильферъ встрѣтила мужа, когда онъ вернулся со свадьбы, такъ чувствительно задѣла его херувимскую совѣсть и такъ замѣтно ослабила твердость его ногъ, что шаткое состояніе души и тѣла преступника могло бы возбудить подозрѣнія не только въ его героической супругѣ, но и въ миссъ Лавиніи и даже въ почтенномъ другѣ дома мистерѣ Джорджѣ Сампсонѣ, если бы всѣ ихъ помыслы не были заняты другимъ. Но такъ какъ вниманіе всѣхъ троихъ было всецѣло поглощено самымъ фактомъ возмутительнаго брака, то они уже не могли удѣлить его преступному заговорщику, на его счастье. Такимъ образомъ своимъ спасеніемъ онъ былъ обязанъ единственно этому счастливому обстоятельству, но ужъ никакъ не себѣ.

— Р. Вильферъ, вы не спрашиваете о вашей дочери Беллѣ,- обратилась къ ему мистрисъ Вильферъ изъ своего параднаго угла.

— Ахъ, правда, я и забылъ, — проговорилъ онъ съ явно притворнымъ спокойствіемъ невѣдѣнія. — Какъ… то есть вѣрнѣе, гдѣ Белла?

— Не здѣсь! — провозгласила мистрисъ Вильферъ, скрещивая руки.

Херувимчикъ пролепеталъ слабымъ голосомъ что-то такое въ родѣ неудачнаго: «Въ самомъ дѣлѣ, мой другъ?»

— Не здѣсь! — повторила мистрисъ Вильферъ суровымъ, звучнымъ тономъ. — Короче сказать, Р. Вильферъ, у васъ больше нѣтъ дочери Беллы.

— Нѣтъ дочери Беллы, мой ангелъ?

— Нѣтъ! Ваша дочь Белла! — произнесла мистрисъ Вильферъ съ такимъ высокомѣрнымъ видомъ, точно она не принимала никакого участія въ появленіи на свѣтъ этой молодой леди, и съ такой укоризной, точно это былъ какой-то предметъ роскоши, которымъ мужъ ея обзавелся исключительно за свой счетъ и даже вопреки ея совѣту, — ваша дочь Белла отдала себя нищему.

— Милосердый Боже!

— Лавинія, покажи твоему отцу письмо его дочери Беллы, — сказала мистрисъ Вильферъ своимъ монотоннымъ голосомъ чтеца парламентскаго акта и взмахнула перчаткой. — Вѣроятно, отецъ твой признаетъ его за документальное доказательство того, что я говорю. Я полагаю, отецъ твой знакомъ съ почеркомъ своей дочери Веллы. Впрочемъ, не знаю. Онъ, можетъ быть, скажетъ, что незнакомъ. Теперь я ничему не удивлюсь.