Наш общий друг. Часть 3

Она пристала къ берегу, спрыгнула въ воду, отвязала тѣло, подняла его одною своею силой и положила на дно лодки. Онъ былъ покрытъ страшными ранами. Она разорвала свое платье и перевязала раны, иначе, предполагая, что онъ былъ еще живъ, онъ могъ бы истечь кровью, прежде чѣмъ она успѣла бы довезти его до гостиницы — ближайшаго мѣста, гдѣ могла быть подана медицинская помощь. Покончивъ съ этимъ со всею возможной поспѣшностью, она поцѣловала обезображенный лобъ, съ мукой въ душѣ взглянула на звѣзды и благословила его и все ему простила, «если было, что прощать». Только въ этотъ моментъ она подумала о себѣ, и то лишь ради него.

«Благодарю Тебя, о, милосердый Боже, за минувшее время, и да поможетъ оно мнѣ, теперь не теряя ни минуты, снова спустить лодку на воду и грести назадъ противъ теченія. Даруй, о, Господи, чтобы черезъ меня грѣшную онъ былъ исторгнутъ у смерти и сохраненъ для другой, которой онъ будетъ дорогъ когда-нибудь, хотя никогда не дороже, чѣмъ мнѣ!»

Она гребла изо всѣхъ силъ, гребла отчаянно, но съ полнымъ присутствіемъ духа, почти не отводя глазъ отъ того, кто лежалъ на днѣ лодки. Она положила его такъ, чтобы видѣть его обезображенное лицо. Оно было до того обезображено, что родная мать прикрыла бы его; но въ ея глазахъ оно было все такъ же прекрасно: безобразіе не могло коснуться его.

Лодка подошла къ окраинѣ луга передъ гостиницей, слегка покатаго къ рѣкѣ. Въ окнахъ свѣтились огни, но около гостиницы было пусто. Она привязала лодку, снова подняла тѣло одною своею силой и не спустила съ рукъ, пока не положила въ домѣ.

Послали за врачами. А она сидѣла, поддерживая его голову. Въ былые дни ей часто приходилось видѣть, какъ врачъ поднимаетъ руку безчувственнаго человѣка и сейчасъ же бросаетъ ее, если человѣкъ мертвъ. Она ждала теперь страшной минуты, когда врачи поднимутъ эту руку, расшибленную, изувѣченную, и бросятъ ее.

Явился первый врачъ и, прежде чѣмъ приступить къ осмотру, спросилъ:

— Кто его принесъ?

— Я принесла его, сэръ, — отвѣтила Лиззи, и всѣ бывшіе въ комнатѣ посмотрѣли на нее.

— Вы, моя милая? Да вы и приподнять-то не могли бы такой тяжести, не то, что снести.

— Можетъ быть, и не могла бы въ другое время, сэръ, а теперь я принесла его.

Врачъ очень внимательно, съ состраданіемъ взглянулъ на нее. Осмотрѣвъ съ серьезнымъ лицомъ рамы на головѣ безчувственнаго человѣка, потомъ его перешибленныя руки, онъ взялъ одну руку.

О! неужели онъ бросить ее?

Онъ колебался. Но онъ не бросилъ руки. Подержавъ ее въ своей, онъ опустилъ ее тихонько; потомъ взялъ свѣчу, еще разъ внимательно осмотрѣлъ раны на головѣ и зрачки. Потомъ поставилъ свѣчу и снова взялъ руку.

Вошелъ другой врачъ. Они о чемъ-то пошептались, и второй врачъ въ свою очередь приподнялъ изувѣченную руку. Но и онъ не бросилъ ея, а, подержавъ немного, осторожно опустилъ.

— Позаботьтесь объ этой бѣдной дѣвушкѣ,- сказалъ тогда первый врачъ. — Она безъ чувствъ. Она ничего не видитъ и не слышитъ. Тѣмъ лучше для нея. Не старайтесь пока приводить ее въ чувство, только уложите. Бѣдная, бѣдная дѣвушка! У нея, должно быть, очень сильная душа, но я боюсь, не мертвецу ли она отдала свою душу… Позаботьтесь о ней.

VIIЛучше быть Авелемъ, чѣмъ Каиномъ

День занимался надъ Вейрь-Милльскимъ шлюзомъ. Звѣзды еще не погасли, но на востокѣ уже показался тусклый свѣтъ, который не былъ свѣтомъ ночи. Мѣсяцъ закатился, по берегамъ рѣки расползался туманъ, и просвѣчивавшія сквозь него деревья казались призраками деревьевъ, а вода — призракомъ воды. Вся земли казалась призракомъ. Призраками казались и блѣдныя звѣзды; а холодный свѣтъ на востокѣ, въ которомъ не было ни красокъ, ни тепла, потому что око небеснаго свода еще не открылось, можно было уподобить взгляду мертвеца.

Возможно, что такое уподобленіе и приходило на умъ одинокому лодочнику, стоявшему на краю шлюза. Достовѣрно только, что онъ смотрѣлъ въ ту сторону, когда вдругъ налетѣлъ порывъ холоднаго вѣтра и пронесся дальше, какъ будто прошептавъ что-то такое, отъ чего задрожали призрачныя деревья и вода, — задрожали или погрозили кому-то, ибо человѣкъ съ воображеніемъ могъ понять это и такъ.

Брадлей Гедстонъ отвернулся и попробовалъ дверь сторожки.

Она была заперта изнутри.

— Ужъ не меня ли онъ боится? — пробормоталъ онъ, принимаясь стучаться.

Рогь Райдергудъ проснулся, отодвинулъ засовъ и впустилъ гостя.

— Что это, третій почтеннѣйшій! Я думалъ, вы совсѣмъ пропали! Двѣ ночи не показывались. Я ужъ начиналъ подозрѣвать, не нарочно ли вы отъ меня улизнули. Собирался было въ газетахъ объявлять.

Лицо Брадлея до того потемнѣло при этомъ намекѣ, что Райдергудъ счелъ нужнымъ смягчить его комплиментомъ.

— Ну, да я это шучу, почтеннѣйшій, — сказалъ онъ, глупо качая головой. — Это я такъ себѣ думалъ, въ родѣ какъ для забавы. А знаете, что я сказалъ себѣ: «Онъ честный человѣкъ. У него на двоихъ хватитъ честности». Вотъ что я себѣ сказалъ.