Наш общий друг. Часть 3

«Ну, какъ мнѣ теперь быть?» разсуждалъ онъ самъ съ собой. «За тобой ли идти, или ужъ пустить тебя пока одного, а самому поудить рыбку?» Еще не рѣшивъ окончательно, какъ ему поступить, онъ шелъ за нимъ слѣдомъ — на всякій случай, въ видѣ предосторожности, — и, догнавъ, опять увидѣлъ его. «Если даже я теперь и потеряю тебя изъ вида, такъ я могу потомъ заставить тебя явиться ко мнѣ, и вообще отыщу тебя такъ или иначе», продолжалъ онъ свое разсужденіе на ходу. «А если я сейчасъ не выужу рыбки, такъ выудятъ другіе… Оставлю-ка я лучше тебя на этотъ разъ и пойду поужу». Съ этими словами онъ прекратилъ преслѣдованіе и вернулся назадъ.

Несчастный человѣкъ, котораго онъ на время оставилъ въ покоѣ — не надолго, впрочемъ, — шелъ въ сторону Лондона. Онъ подозрѣвалъ каждый звукъ, который слышалъ, и каждое лицо, которое попадалось ему на глаза, но онъ былъ во власти чаръ, какимъ всегда подпадаютъ пролившіе кровь, и не подозрѣвалъ настоящей опасности, грозившей его жизни. Райдергудъ сильно занималъ его мысли: онъ ни на минуту не выходилъ у него изъ головы съ самаго вечера ихъ первой встрѣчи, но Райдергудъ занималъ въ его умѣ иное мѣсто, а не мѣсто преслѣдователя. Брадлей такъ старательно придумывалъ способы подготовить ему это мѣсто и прочно усадить его на него, что въ умѣ его какъ-то не укладывалось, чтобы Райдергудь могъ замять другое мѣсто. И въ этомъ состоятъ другія чары, съ которыми всегда, и всегда безуспѣшно, борется пролившій кровь. Въ пятьдесятъ дверей можетъ войти открытіе его преступленія. Не щадя усилій, съ необыкновенной предусмотрительностью, онъ запираетъ двойнымъ замкомъ на засовы сорокъ девять дверей и не замѣчаетъ, что пятидесятая стоитъ настежь.

Душевное состояніе Брадлея было ужаснѣе, мучительнѣе угрызеній. У него не было угрызеній, но даже преступникъ, который можетъ отстранить отъ себя этого мстителя, не можетъ избавиться отъ другой медленной пытки — нескончаемой передѣлки наново своего преступленія, все съ новыми и новыми поправками. Во всѣхъ показаніяхъ, которыя даются убійцами въ свое оправданіе, во всѣхъ ихъ притворныхъ признаніяхъ, черезъ каждую произносимую ими ложь можно прослѣдить карающую тѣнь этой пытки. Если я сдѣлалъ то, въ чемъ меня обвиняютъ, то развѣ допустимо, чтобы я могъ сдѣлать такой-то или такой-то промахъ? Если я сдѣлалъ то, въ чемъ меня обвиняютъ, нежели я оставилъ бы незащищеннымъ слабое мѣсто, которое теперь такъ безсовѣстно выставляетъ противъ меня этотъ недоброжелательный лжесвидѣтель? Душевное состояніе злодѣя, безпрерывно открывающаго слабыя мѣста въ своемъ преступленіи и силящагося укрѣпить ихъ тогда, когда сдѣланнаго уже нельзя измѣнить, усугубляетъ тяжесть преступленія тѣмъ, что заставляетъ совершать его тысячу разъ вмѣсто одного, но вмѣстѣ съ тѣмъ оно и караетъ преступленіе самымъ тяжкимъ изъ всѣхъ наказаній для злыхъ и нераскаянныхъ натуръ.

Брадлей шелъ впередъ, накрѣпко прикованный къ своей idée fixe, — къ идеѣ ненависти и мщенія, мучительно думая о томъ, что онъ могъ бы насытить то и другое многими, гораздо лучшими способами, чѣмъ тотъ, который онъ избралъ. Орудіе могло быть лучше; лучше выбраны могли быть мѣсто и часъ. Ударить человѣка сзади, въ темнотѣ, на краю берега глубокой рѣки, — дѣло, конечно, ловкое, но надо было тутъ же лишить его возможности защищаться, а вмѣсто того онъ успѣлъ обернуться и схватить его, Брадлей, и потому, чтобы покончить съ нимъ прежде, чѣмъ подоспѣла какая-нибудь случайная помощь, и поскорѣе отдѣлаться отъ него, пришлось столкнуть его въ воду, не удостовѣрившись хорошенько, окончательно ли выбита была изъ него жизнь. Если бъ можно было начать все сначала, надо было сдѣлать не такъ. Что, если бы подержать его голову подъ водой, а потомъ уже выпустить? Что, если бы первый ударъ былъ вѣрнѣе? Если бы застрѣлить его, напримѣръ? Или задушить? Все это было возможно, и могло быть. Невозможно для Брадлей было одно — освободиться отъ цѣпей навязчивой идеи, неумолимо преслѣдовавшей его.

Занятія въ школѣ начинались на другой день. Ученики не замѣтили большой перемѣны или даже никакой не замѣтили на лицѣ своего учителя, ибо лицо это было всегда неподвижнымъ. Но, выслушивая заданные уроки, онъ все время передѣлывалъ наново свое дѣло, и дѣлалъ его лучше. Стоя съ мѣломъ у черной доски и готовясь писать на ней, онъ задумывался о томъ, хорошо ли было выбрано мѣсто на берегу, и не была ли глубже вода, и не было бы ли дѣйствительнѣе паденіе гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ рѣки повыше или пониже. Онъ былъ почти готовь провести на доскѣ нужныя линіи, чтобы лучше уяснить себѣ свою мысль. Все съ новыми поправками передѣлывалъ онъ свое дѣло и во время классныхъ молитвъ, и въ то время, когда задавалъ ученикамъ вопросы, и въ теченіе всего дня.