Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

В одном из писем к Вильегорской навязчивая фантазия Гоголя сближается с любовным чувством.

«Ибо, как вам известно, ангел и чорт – это два идеала, к которым стремятся мужчины и женщины. От женщины требуется, чтобы она была ничуть не хуже ангела; от мужчины, чтоб немного был лучше чорта. Ваше назначение вы исполнили: вы ничем не хуже ангела; но лучше ли я чорта – это еще не решено. Во всяком случае, над нами странно-прихотливая игра случая: ангела он посылает в тот… климат, который был бы впору чорту, а чорта усаживает в рай, где должен обитать ангел. Но и ввиду этих чистых римских небес, в стране, где все чудно, на увешанных и увенчанных плющом развалинах, целуемых южными, теплыми поцелуями широкко, тоскующий чорт будет помнить долго свой отдаленный ад и ангела, сияющего в небольшом уголке его сумрачного пространства»[255].

Поначалу Гоголь играющий, мим и насмешник, готовый «осмеять весь мир», не видел в черте соперника, скорее тот был союзником. Пока Гоголь подражает себе, играет импровизациями и не вдумывается, собственно, в то, что делает, тем полнее и жизнерадостнее его искусство. Физиогномика раннего Гоголя – птичья, «петербургского», – идет от черта и чертовщины. На второй фазе творчества постепенно появляется трещина, которая расширится к концу жизни до пропасти. Подражание себе как модель мимесиса в литературе Гоголя определяется не объектами подражания, а способностью подражать. Пока Гоголь свободен в своей подражательной силе, он ведет себя как божество птиц: нет ничего, что бы не могло быть воспроизведено в самой неожиданной пластике и характере, мельчайшие детали или позы, мертвое и живое, все и вся – предмет миметической игры, ибо Гоголь подражает самому себе, своей подражающей способности. Однако эта способность, которой так вольно распоряжается художник, вовсе не «божий дар»… А чей же? Гоголь не просто догадывается, он знает… Есть одно существо, которое столь же способно подражать, и, может быть, более чем любой, самый одаренный имитатор, и это черт, – от черта все подражательное, все лживое. Пока черт скрывался в неопределенных образах своего/другого/чужого – он не был настоящим соперником («врагом рода человеческого»), но им стал, когда его искусство обольщения было осознано в тех границах, которые как раз отводило себе гоголевское воображение как великого имитатора (чревовещателя). Смеяться до жути – это, по сути дела, если не быть чертом, то, во всяком случае, располагать способностью, которая в полной мере присуща только ему.

Тема черта оказывается перекрестием наиболее влиятельного литературного мимесиса конца XIX – начала XX века. После Гоголя сначала Достоевский вводит черта (и «бесов») в качестве полноценных литературных персонажей, затем Ф. Соллогуб, А. Белый, наконец, М. Булгаков. Над метафизической доктриной черта трудятся Д. Мережковский, В. В. Розанов, Я. Э. Голосовкер и В. Набоков. Последний попытался раз и навсегда определить место чертовщины в гоголевской литературе. Так он предупреждает нас об этой ослабленной, отовсюду уязвимой «плоти» Гоголя, а именно в этом следует искать причину его смертных страхов. Вот как представлен им собственный психомиметический контакт с «телесным гением» Гоголя: