Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Черт, конечно, – любимая фобия Гоголя позднего периода, – не был настолько патологичен, как это представлено у Набокова. Я имею в виду не биографические данные, а литературный опыт – Произведение. В нем черт с его чертовщиной так и остается персонажем, которому навязывает свою волю автор, не давая ему и шанса заявить о своей демонической самостоятельности.

В постромантической клинике Кьеркегора черт – скорее пациент, а не соучастник, не зловещий призрак или дурак; демоническое проходит полное амбулаторное обследование. Демоническому придается статус метафизического и эстетически-эротического явления. Его присутствие в мире может быть представлено по крайней мере в четырех парных категориях: как закрытое/раскрытое, как появления/исчезновения, как внезапное/мгновенное и как пустое/скучное, нечто бессодержательное[257]. В этих качествах – вся суть демонической природы. Демоническое объявляет себя через «закрытость», ведь часто демонизируются те, кто молчат и отмалчивается, когда их спрашивают, и, наоборот, когда их никто не спрашивает, говорят, не умолкая, их невозможно остановить. Молчащее как недоступное бытие-в-себе угрожает всем… Демоническое даже тогда, когда имитирует непрерывность человеческой речи, продолжает скрывать себя. Чтобы избежать раскрытия, прибегает к маскировке, самозванству, игре в обманки и мороку. Идеальный демонический персонаж Гоголя – это, конечно, не черти ранних повестей, не мистические и патологические «старики-колдуны», а Хлестаков – воплощение имперской чертовщины, идеальный минус-герой, с прекрасной демонической родословной: самозванец, мим, враль, мистификатор, соблазнитель, и, притом, неизвестно как наводящий такую мороку и порчу на жителей провинциального городка, что прийти в чувство, да и то необычным образом, они смогли лишь в последнем акте пьесы. Естественно, Чичиков – черт более умудренный, прагматичный, в какой-то мере более ловкий, интригующий провинциальное общество манерами «блистательного комильфо», «душки», просто «хорошего человека»… Никто ничего не знает об этих героях, они – герои без биографии, места и родины, закрыты от участия, таинственны[258]. А закрытость ведь – одно из метафизических свойств демонического: «Закрытость постоянно закрывает себя все больше и больше от всякой коммуникации»[259]. Действительно, герои Гоголя не способны к общению, ведь общение – это непрерывное взаимодействие, общаясь, мы все более и более раскрываемся для другого, как другой – для нас. Совсем иначе действует непрерывное в демоническом, там оно возможно только как внезапное. Иначе говоря, черт сует свой нос повсюду, он – везде и нигде, вот тут он явился, но его уже нет, и эта удивительная мгновенность говорит о том, что демоническое внетелесно, ибо человеческое такой быстротой появления/ исчезновения просто не обладает. Но это непрерывность закрыта от человеческого взгляда. Внезапное оказывается раскрытием закрытого, но так, что само это раскрытие пугает, раскрытие демонического вызывает жуть. Область существования демонического определяется мгновением внезапного. Например, чудо – совсем другая категория времени, нежели внезапность. Более того, эффект внезапности влечет за собой недозволенное, неподготовленное, неправомерное, кощунственное соединение двух времен, они теряют устойчивость в качестве автономных и перестают отдельно существовать. Демоническое отрицает время календарное, профанное и время священное, смешивает их, «взрывает». Внезапность, если ее рассматривать топологически, это по-граничность. Определение Кантом комического, как «внезапного превращения в ничто напряженного ожидания», отчасти согласуется с кьеркегоровским толкованием демонического. Пограничность оказывается единственным обжитым местом демонического. Внезапность – это неожиданное появление/исчезновение демонического в некотором промежутке времени, которым мы не владеем, т. е. которое не принадлежит нам как человеческим существам. Не забудем, что комическое – одно из важных свойств демонического. Простой опыт: если отвернуться от предмета на какое-то время, то, естественно, память сохранит его месторасположение, а также и убеждение в том, что вы этот предмет контролируете, хотя в данный момент не видите… Но когда вы вновь бросите взгляд на него и он вдруг окажется не там, где должен быть, то вы, естественно, будете удивлены, даже шокированы. Не передвинулся ли предмет по своему произволу? На самом же деле могло ничего и не измениться, а изменились условия восприятия. Часто мы реагируем испугом, – вздрагиваем, дергаемся, резко отстраняемся, – не успев даже воспринять изменение. Не на этом ли принципе внезапности построена вся магия элементарных фокусов и обманок? Ведь техника обмана, как известно, состоит в манипуляции вниманием жертвы.