Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Опознавая в пошлости важнейшие черты демонического, Мережковский упускает из виду наши (и гоголевские) невольные подражания и соучастия в повседневной, «вялотекущей» чертовщине, которой еще никому не удалось избежать. Недостаток суждений Мережковского вызван не столько «партийной пристрастностью» идеолога символизма, но отсутствием чувства осмотрительности, я бы сказал даже, беспечностью… Если черт появляется, жди беды, и тот, кто с ним враждует, и тем более хочет выставить дураком, может оказаться комичной жертвой собственных иллюзий «борьбы с чертом»[262]. Не оказался ли Гоголь такой жертвой, хотя ему казалось, что он знает к «разобраться» с чертом и чертовщиной? Вот, какие советы он давал друзьям: «… ваше волненье есть просто дело чорта. Вы эту скотину бейте по морде и не смущайтесь ничем. Он, точно мелкий чиновник, забравшийся в город будто бы на следствие, пыль запустит всем, распечет, раскричится. Стоит только немножко струсить и податься назад – тут-то он и пойдет храбриться. А как только наступишь на него – он и хвост подожмет. Его тактика известна: увидевши, что нельзя склонить на какое-нибудь скверное дело, он убежит бегом и потом подъедет с другой стороны, в другом виде, нельзя ли как-нибудь привести в уныние; шепчет: “Смотрика, у тебя много мерзостей, не пробуждайся!” – когда незачем и пробуждаться, потому что не спишь, а просто не видишь только его одного. Словом, пугать, надувать, приводить в уныние – это его дело»[263]. Черт – да, что это такое? Черт – может быть, это символ множественного, «легиона чертей», имя для «тьмочисленного количества ведьм, чертей»[264], подвижная масса спутанного, перемешанного, раздувающегося и переливающегося через край, запутанность всех положений, интрига… Черт ввергает в хаос, оповещает о нем и его же создает, он – существо хаоидное[265]. Иначе говоря, черт не в силах существовать без чертовщины.

Открытие феноменальности черта и чертовщины было событием для зрелого Гоголя, о чем-то настоятельно ему говорящим… Еще недавно он не придавал никакого значения чертовщине и видел в ней прибавочную стоимость, «соль» всякой истории или анекдота; ему была доступна истина смеха. Черт тогда еще не был предметом морального осуждения. И вот все меняется, почти внезапно, появляется гоголевская отрешенность чувства и так называемая сурьезность. Как только он перестал смеяться и погрузился в «сурьезность», то перешел к ловле черта и чертовщины, и обнаруживал его везде, даже в собственном желудке… перескочил в крайнюю позицию, ибо стал ловить себя. Гоголь и есть тот черт, которого он сам ловит, о котором возвещает, учит, как ему противостоять и т. п. Осуждая себя за прошлый смех, и приписывая себе потворство черту и чертовщине, он видел в своих литературных творениях неудачу по осмеянию черта… Полагая позднее, что теперь он-то может судить себя и других с новой позиции, недоступной черту, – позиции веры. Хотя черт и получает вполне определенный набор демонических качеств, он все же так и остается не пойманным за руку. Гоголь конца 30-х – начала 40-х годов склонен видеть черта повсюду, и даже относиться к нему как влиятельному литературному персонажу. Вывести черта на сцену, чтобы осмеять его – вот объявленная цель. Но ведь быть на сцене и есть первейшая мечта черта. Тем не менее черт все-таки persona incognito, не герой, он действует тайно и путями малых грехов, расставляя свои силки на путях человеческих; ловец душ, «искуситель», и в этой явной функции неуловим. Его нет, и он есть: нет его потому, что все его тайные расчеты сводятся к непрямому воздействию, – как бы случайно, исподволь, со стороны и мимо… Близость к черту крайне опасна, но как ее избежать? Гоголь внимательно отслеживает превращения черта, полагая в нем натуру непостоянную, меняющуюся, малую, способную проникать куда угодно и под какими угодно предлогами, и каким угодно способом. Черт – мастер перевоплощений. Любой образ, захватывающий внимание, как только в нем пробуждается необычная миметическая сила, вовлекающая в игру неожиданных подобий, всем обязан не автору-сочинителю, а тому, кто его создал, – черту[266].

Словом пошли толки, толки, и весь город заговорил про мертвые души и губернаторскую дочку, про Чичикова и мертвые души, про губернаторскую дочку и Чичикова, и все, что ни есть, поднялось.

Н. В. Гоголь. Мертвые души