Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Управляя и распространяя чертовщину, черт старается действовать окольными, тайными путями. Никаких прямых контактов… Конечно, можно возразить, как это – никаких? Разве, например, сплетня не берет на себя функцию толкования происшедшего? Разве она не претендует на открытие нам «истинной правды», скрываемой от нас недругами и завистниками? Для Гоголя сплетня – целый пласт бытия, которым живут его персонажи; сплетня движется кругами и разными направлениями. Сплетня – приводной ремень происшествия, становящегося событием: все вдруг оживает и начинает шевелиться, пробуждается к жизни в ожидании неслыханного, чудного, даже невозможного. все начинают копировать, повторять друг друга, говорить об одном и том же, все больше загораясь сплетней, и конечно, привнося в нее свои краски, т. е. «раздувая»[267]. Жить становится интересно… Каждое происшествие, что-то изменяющее, тем более вызывающее глубокий интерес, окружается роем или «кучей» сплетен, сначала вполне невинных, потом все более опасных, пока, наконец, сплетня не становится реальностью и даже сутью произошедшего.

«Что же касается до сплетней, то не позабывайте, что их распускает черт, а не люди, затем, чтобы смутить и низвести с того высокого спокойствия, которое нам необходимо для жития жизнью высшей, стало быть, той, какой следует жить человеку. Эта длиннохвостая бестия как только приметит, что человек стал осторожен и неподатлив на большие соблазны, тотчас прячет свое рыло и начинает заезжать с мелочей, очень хорошо зная, что и бесстрашный лев наконец должен взреветь, когда нападут на него бессильные комары со всех сторон и кучею. Лев ревет от того, что он животное, а если бы он мог соображать, как человек, что от комаров, блох и прочего не умирают, что с наступленьем холодов все это сгинет, что кусанья эти, может быть, и нужны, как отнимающие лишнюю кровь, то может, и у него достало бы великодушия все это перенесть терпеливо. Я совершенно убедился в том, что сплетня плетется чортом, не человеком. Человек от праздности и часто сглупа брякнет слово без смысла, которого и не хотел бы сказать. Это слово пойдет гулять; по поводу его другой отпустит в праздности другое, и мало-помалу сплетется сама собою история без ведома всех. Настоящего автора ее безумно и отыскивать, потому что его не отыщешь. Не обвиняйте так и домашних никого; вы будете несправедливы. Помните, что все на свете обман, все кажется нам не тем, что оно есть на самом деле»[268].

Можно проиллюстрировать гоголевские размышления образом П.И. Чичикова, причиной и жертвой стольких сплетен. Сначала они казались доброй молвой, и только усиливали его высокую репутацию в местном обществе. Но затем… просто катастрофа! Гоголь подробно, не пренебрегая мелочами, прослеживает формирование сплетни о Чичикове как «самозванце», «миллионщике», «фальшивомонетчике», «Наполеоне»[269], «похитителе невест», «чиновнике из Петербурга с тайной миссией». И чем невероятнее новый поворот сплетни, тем она кажется более достоверной и убедительной, тем более зловещей и пугающей в глазах губернского общества выглядит фигура Чичикова, он становится чуть ли не самим Чертом.

VI. Автопортрет