Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Гоголь выговаривает Погодину за «кражу портрета», я бы прибавил, «не того портрета». Ведь «тот» портрет, который выбирал сам Гоголь, не мог быть украден, а должен быть ограниченно распространен. Стоит заметить, что все истории-анекдоты Гоголя так или иначе связаны с кражей: то крадется нос («Нос»), то души («Мертвые души»), то имя («Ревизор»), то шинель («Шинель») – непрерываемая череда краж. Нет ли в этой навязчивости «кражи» способ представлять основную формулу гоголевского миметизма: подражать тому, чему нельзя или невозможно подражать, или наделять ценностью не то, чем владеешь, а то, что у тебя украдено? Истинное подражание как кража, т. е. оно осуждается Гоголем как преступление. Да и что такое кража образа? Как можно украсть то, чего нет? Сначала как будто Гоголь говорит о праве на собственный образ. Но какое отношение имеет портрет Гоголя к этому «праву»? Не все же образы, а только один он считает своим истинным изображением. Как если бы он удостоверил собственный портрет не подписью: «гравировал Иорданов», а другой: «это я – Гоголь». Избирается не просто наиболее похожий портрет, а идеальный. Никакой дагерротип не в силах достичь истинного величия, подобного живописному образцу. Кстати, один из известных дагерротипов Гоголя так же подтверждает физиогномическую близость указанных Розановым портретов. Гоголь абсолютно уверен в том, что для других («публики») он должен быть тем, кем хотел бы быть в ее глазах. Единственно верное отражение, застывшее в отдалении наподобие статуи, как «вечное изваяние», памятник; к чему мы сможем приблизиться, но что скрывается за «идеальным» портретом нам так и не узнать.

Н. В. Гоголь

Портрет работы Ф. А. Моллера (1841)

Н. В. Гоголь

Гравюра Ф. Иордана с портрета Ф. Моллера. (1841)

Немаловажный аспект личности Гоголя – навязчивое желание к сокрытию лица и анонимности. Так, дезавуируя собственные портреты, кроме того, который должен «гравировать Иорданов», он почти повторяет сюжет повести «Портрет» (правда, с инверсией всех миметических знаков). В руки главного героя, талантливого художника Чарткова, случайно попадает удивительный портрет, который приносит ему целое состояние и в дальнейшем управляет его судьбой. На картине изображен богатый купец с очень «живыми и пронзительными» глазами, от портрета исходит ужас… Однако картины, которые он пишет по заказу, оказываются пустыми и без всяких «качеств», т. е. он не видит себя в зеркале собственного творчества. И теряет всякую веру в собственное искусство. Одна серия событий, исходящая от загадочного портрета, движется в ритме чередования мнимых удач и признаков близкой катастрофы; другая – вызвана исключительно маниакальным желанием художника Чарткова отомстить искусству за собственное творческое бессилие. Так, он начинает скупать, а затем и уничтожать произведения более или менее талантливых художников. В повествовании эти серии движутся параллельно, отражаясь друг в друге, чтобы, наконец, пересечься в одной конечной, драматической точке – в безумии художника. Рассказывается история портрета: как он передается из рук в руки, принося новым владельцам одни несчастья. На последней странице повести, мы узнаем, что этот загадочный, колдовской портрет снова исчез (не украден ли?).

* * *

Конечно, Гоголь времен «Переписки» не перестает быть мимом, однако теперь он исполнен решимости контролировать свое «сходство с оригиналом» перед публикой, почитателями и друзьями. Аутодафе рукописей и архива говорят как раз об этом. Итак, есть идеальный портрет с зеркальной похожестью, которое признано самим писателем. Но есть еще и другой, почти невидимый Гоголь, образ, с которым он соотносит себя на пути к религиозному обращению. Возможно, что гоголевское духовное обращение совпало со сменой культурного образца: вместо пушкинских образцов дворянской этики и литературы (ставших «общим местом» античных норм и правил героического поведения) появляются другие, классово неопределенные, неустойчивые образцы «религиозно-конфессиональные». Весьма симптоматично в этом отношении появление писем-наставлений, писем-рецептов и инструкций, которые Гоголь рассылает близким друзьям. Его корреспонденты становятся жертвами его постоянного инструктажа: