Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Строй произведения составляется из линии силы (чувственно-экспрессивной) и двух рядов, на пересечении которых они действуют. Один ряд движется вдоль, другой поперек по отношению к общему строю письма. Нелепо полагать, что линии-вдоль существуют отдельно от линий-поперек. Ведь ясно, что именно их динамическое взаимодействие позволяет образовать силовой строй произведения. Действие поперечных сил может быть определено как стратегия внечувственного подобия: уподобление того, что не может быть уподоблено. Если вдоль, то мы сталкиваемся с простым перечислением несходного и случайного, это разновидность древнего поэтического строя: ближе к метонимии (часть вместо целого), когда одно прибавляется к другому, но вне связи, которую предваряла бы логика самого ряда[107]. Элементы ряда смежны, но не подобны, когда же подобны, то не смежны. Движение письма вдоль – сверхмедленное (используются лишь смежные эффекты, акоммуникативные); движение поперек – сверхбыстрое (используются лишь эффекты подобия, игра образных эквивалентов). Естественно, что литературный опыт не сводится к перечислению, произведение все-таки не словарь или энциклопедия и не коллекция странных «словечек», несомненно, нечто большее: оно рассказывает историю, причем так, как если бы она действительно когда-то произошла. Перечисления явно недостаточно, равно необходима и возможность ограничить перечисление, вовремя остановить его. Описания «вещей» у Гоголя, наиболее краткие и акцентировано ритмические, отнесены к порядку, который вводится сразу же, как только описание завершено («и то и это, и третье и пятое, и десятое… – все это…» – затем следует мгновенное преобразование, и подвижная лента вещей получает общую картинку). Завершающий момент в последней констатации – «все это» (и подобные выражения) останавливает перечисление, смыкая его в одно целое ритмической перебивкой. «Все это» – сигнал к тому, чтобы все заново увидеть, не просмотреть, не пробежать, а охватить одним взглядом. Ритмический повтор того, что было раздельным и почти бессвязным, но посредством формы получило границы, за которые выйти нельзя. Правда, достаточно неточного слова, особого гоголевского «словечка», чтобы перечисляемый ряд был взорван, а на его месте замаячил бы какой-нибудь акустический фантом («…но мужиков как Вшивой-спеси, и так и Задирайлова-тож…»[108] или «Сольвычегодские уходили на смерть устьсысольских…»[109]). Гоголевское описание – всегда на грани этого зависания над вдруг проступающими следами хаоса.

Неисчислимая куча – это, собственно, хаос; потеряв форму, она возвращается к первозданному состоянию, к «ряду, не объяснимому инвентарем»[110]. Если куча освещается светом, сверкает и блещет, то мы имеем дело с позитивным, вечно бурлящим, рождающимся хаосом, «веселым беспорядком». Но если перед нами куча, недвижимая, уходящая в тьму и тяжесть, то это другая сторона хаотического, – негативная. В отличие от других, неисчисляемая куча, та, что не поддается ритмическому освоению и гармонизации, крайне опасна, она побуждает к недоверию, беспокойству, вызывает страх. Неисчислимая куча становится приютом демонических сил. Черт пугается и бежит тогда, когда его исчисляют, когда он должен подчиниться другим, человеческим ритмам. Обнаружить черта – значит исчислить его местопребывание, локализовать, ввести в реестр и назвать; и он погибнет при первом же описании его повадок и проделок, т. е. удалится в свои пределы. Числа черта или нечистой силы начинаются там, где счет, тем более гармонизация неритмического числа становится невозможным; чертовщина, путаница, морока – все это множества спонтанные и неопределенные, то сжимаются, то расширяются, то исчезают, то появляются по случаю – отсюда весь гоголевский ужас. Ведь черт обладает не одним обличьем, их тысячи, и только в этой бесконечной множественности он себя проявляет, и именно поэтому он неуловим. Черт – посланец хаоса… Интересно, что состав неисчислимой кучи почти всегда однороден, как однородны первоначальные состояния материи. Числа черта начинаются с образов неисчислимого: тьма, мириады, массы и собрания. Черт занимал более значимое место в жизни Гоголя и писательстве, чем Бог, к которому он никак не мог найти «правильный» доступ. Всеприсутствие черта, он всюду и нигде; все опутано чертовщиной, во всем она, подтачивающая общепринятый порядок вещей. Бог один, а черта много…