Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Стоит напомнить о различии между глазом и взглядом. Взгляд – это осмысленное (волевое) действие зрения; он может быть активным и пассивным; активным, т. е. управляемым, точно направленным; или пассивным, когда взгляд сводится к созерцанию, этот «невидящий», в себя погруженный, отстраненный взор мудреца, или опрокинутый – экстатика. Один взгляд изменяет мир, другой его созерцает, т. е. принимает мир, каков он есть, без полагания, утверждения или рассматривания; взгляд, который не видит то, что видит, и есть созерцающий, пассивно отражающий мир видимого. Говоря о зрении как видении, я остаюсь в границах феноменологического толкования и совсем не имею ввиду физиологические или фотохимические особенности зрительного акта. Двухтактная оптика хтонического «глаза-яйца» повторяет себя в гоголевском взгляде. Глаз – нейтральное зрительное устройство – приводится в действие силами светлого и темного хаоса. Без них он слеп и не имеет взгляда. Намного более уместна здесь метафора телескопа/микроскопа, столь распространенная в романтической поэтике[114]. Именно эти два устройства, ставшие легендарными органами зрения, позволяют гению Гоголя оперировать с бесконечным в конечном, а конечным в бесконечном: телескоп, «озирающий солнцы», и микроскоп, «передающий движенья незамеченных насекомых», равно поразительны и чудны[115]. Ведь ясно, что вооруженный глаз направлен на образы, которые существуют как зрительные данности за границей обычного опыта зрения. А. Белый дает комментарий: «…один глаз – дальнозорок; другой – близорук; один – отдаляет; другой – приближает; один – телескоп; другой – микроскоп. Нормальны лишь усилия интерферировать ненормальность: телескоп заставлял дам одевать платья звездного блеска; микроскоп – видеть зловонными ямами: поры кожи; есть миры блеска; и поры кожи – пропасти в микромире; есть действительность обоих видов гипербол…»[116]. Итак, один глаз, суженный, преданный деталям и всякой микроскопии, умертвляет живое; другой, глаз световой, глаз-молния, оживляет мертвое. Различие существенно: один все разлагает, и видит не целое, а часть, а еще точнее, часть части; в то время как другой видит целое, лишенное частей, целое целого. Один глаз раскрыт настежь, глаз, отражающий, вбирающий в себя весь мировой свет; он же – глаз экстатический, он же – магический кристалл, с помощью которого можно за доли секунды обежать дальние пределы мира; глаз сверхбыстрый, панорамный, удерживающий целостные образы. Но не забудем о его пассивности. Другой, – взгляд «прищура» и «разгляда», глаз-крючок, всматривающийся в каждую деталь и всякие мелочи: «…чтобы та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза…».

Исследовать мир человеческий так, словно это мир бесконечно малых и нечеловеческих существ, – значит исследовать иную анатомию жизни, застывшую в немоте на микроскопических глубинах первоначального «темного» хаоса. Один «глаз» всегда движется вверх-вдаль, другой – вниз-вглубь, они не пересекаются, т. е. не имеют срединного пункта. Один удаляется-от, другой сближается-с. Что-то уменьшается, в то время как другое увеличивается. Масштабы меняются, делая мир еще раз бесконечным. Игра очень большого и очень малого становится основой гоголевской гиперболики: видеть предметы и явления на границе их предельных величин. Соответствие видимого предмета реальному отвергнута, поэтому предмет задается только в тех масштабах, которые смещают его границы, создавая необычные эффекты миметического переживания. В то время как читатель из последних сил цепляется за реальность, автор ничего не хочет о ней знать. Это разноглазие в оптической системе литературы ограничено возможностями самого мифа[117]. Гоголевский глаз – не орган зрения, а вещь внутри мифической системы, т. е. имеет в ней свое место, ему приписываются особые зрительные качества, орбиты и пути движения и порядок преобразования. Иначе говоря, глаз – это не глаз, а символ видения, не само зрение, а способ, каким оно может быть представлено; в мифе нет простого зрительного акта, если «глаз» появляется, то для чего-то, а не потому, что персонаж (человек или чудовище) обладает зрением, или что акт зрения ему соприроден. Но у Гоголя в конечном счете воображение вырывается за границы мифемы оптического, и он видит то, что не может быть видимо…