Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Мы представили кучу как основу и принцип образования гоголевского Произведения (ироническая формула: «Произведение как куча всех слов»). Мы размышляли феноменологически: куча дана как целостный феномен бытия. Далее, мы задались вопросами: каков принцип ее организации, проявления, возможности ее преобразования, каковы основные силы, формы, образы? Причем силы («кучеобразующие») не исследовались, а было отмечено лишь направление их действия в общей картине становящегося произведения. Следующим шагом было обращение к исследованию самих сил, в первую очередь сил перцептивных. Действительно, куча дана, но дана потому, что воспринимается, если воспринимается, то как? Не потому ли она воспринимается именно так, что воспринимаемое оказывается вне исчислимого целого? Глаз отражает в себе бесконечную игру, тотальный метаморфоз сил хаоса и временных форм порядка, к которым и относятся выделенные выше основные разряды куч. Итак, гоголевский тип мимесиса должен исследоваться со стороны его первоначальной формы, каковой была представлена куча в качестве феномена («первоматерии»), образа и формы. Куча – это слишком-бытие, всегда между менее или более пределами реального. Мифопоэтическая рефлексия Гоголя выстраивалась вне какого-либо прямого подражательного контакта с реальностью. Эта апатия к реальному и его замещение, как и отсутствие классической (аристотелевской) формы мимесиса, может быть объяснена утратой жизненно активного и совершенного образца. Больше нет веры в образец. Конец классической эпохи («победоносной александровской эпохи») и начало ослабления безусловного господства придворно-аристократической нормы литературного языка. Наступает время другой литературы, той именно, которая не умеет рассказывать истории, становится прекрасным косноязычием, шутовством и свидетелем упадка прежних ценностей.

Карта 1

III. Вий, или Двойное зрение

1. География и история

В центре вселенной Гоголя вращается глаз-яйцо, претерпевая пластические трансформации (сжатие, сужение, втягивание, расширение), может опускаться и подниматься, не теряя при этом зрительную способность, которая сохраняет разрешающую силу в крайних пределах: ближайшего и дальнего. Гоголь видит своеобразно, его видение – не только результат преобразования существующих в традиционной культуре ритуалов «зрения» (например, на основе псевдоэтнографии малороссийских преданий). Белый настаивал на доминировании разноглазия («косоглазия») в «Мертвых душах» Гоголя, отделяя его от мифологического раздвоя зрительной функции в ранних повестях[113].

У гоголевских персонажей нет собственного взгляда, есть только различные зрительные установки, которыми автор пользуется в описании их облика. Прокурор из «Мертвых душ» все время косит и моргает, а Чичиков «округлый», как птица (похожая на снегиря), поворачивается то одним глазом, то другим… как будто и Собакевич смотрит птичьим взглядом. Мы вынуждены допустить подобную морфологию литературного глаза, поскольку без нее были бы не в силах объяснить всю неопределенность гоголевского видения. В чем-то, безусловно, был прав В. В. Розанов, когда говорил о выпуклом, немигающем, блестящем, птичьем гоголевском взгляде, будто застывшем и ничего не понимающем, – взгляде идиота. Характеристика слишком резкая и недостаточная. Персонаж не наделен взглядом, цветом глаз, выражением, да и лица у него, собственно, нет, или имеет такое, что исчезает в первый же момент представления. Поэтому, если персонаж и видит, то «искоса», косясь со стороны. Авторское видение активно ведет повествование, но и оно не избавлено от этого «косящего» в разные стороны взгляда. Можно сказать, что Гоголь сам «косит», т. е. опирается в своих описаниях скорее на периферийное зрение, т. е. на зрение, которое помогает видеть, но само не может сместиться в центр. Отсюда очевидный разрыв между детальными описаниями-перечнями и главной сюжетной линией, – драматической, которую автор не в силах разработать. Описания-перечни движутся в собственном ритме и отдельно от основной линии повествования.