Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Высота и есть та точка направления охвата, которая вводит время как квазипространственный фактор исторического повествования. Карта в карте. Гоголь действительно развивает идею картографии исторического. Очередная инструкция следующая: «Воспитанник не должен иметь вовсе у себя книги. Она, какая бы ни была, будет сжимать его и умерщвлять воображение: перед ним должна быть одна только карта. Ни одного географического явления не нужно объяснять, не укрепивши на месте, хотя бы это было только яркое, живописное описание, чтобы воспитанник, внимая ему, глядел на место в своей карте, и чтобы эта маленькая точка как бы раздвигалась перед ним и вместила бы в себя все те карты, которые он видит в речах преподавателя. Тогда можно быть уверенным, что они останутся в памяти его вечно, и, взглянувши на скелетный очерк земли, он его вмиг наполнит красками»[121].

География и есть история, а история и есть география. Миметический строй литературы Гоголя как раз и формируется на совмещении двух оптик зрения, которые нельзя разделить. История видима в бесконечную даль, в то время как география – это ближайшая близь. История как география – это и есть наша способность воображения видеть удаленное вблизи, как если бы мы могли наблюдать некогда происходящее так, как оно могло бы происходить на самом деле, сейчас-и-здесь, т. е. быть вне времени, быть в любом из уже прошедших времен. История – способ, каким мы оживляем, по сути дела, вдыхаем энергию в то уже омертвевшее прошлое, которое без нас не может быть возрождено. Для Гоголя всякий историк – реаниматор, переписчик событий, не тот, кто владеет знанием о прошлом, а тот, кто может его воссоздавать так, как если бы оно могло стать частью настоящего. Историк – картографом настоящего.

2. Взгляд: «черные пули»

Сцена первоначального ужаса, остаточные образы которой или отдельные знаки можно найти у Гоголя и в других, более поздних текстах. Подобные картины с большим вдохновением и мастерством описываются в «Страшной мести», «Вие», «Портрете», и даже в «Ревизоре» мы найдем конспективное повторение этой первоначальной сцены. Сцена первоначального ужаса непрерывно повторяется, словно это один и тот же ночной повторяющийся кошмар: