Навеселе. Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию

Пожалуй, более глубокая проблема заключается в морализаторстве нашей эпохи, невиданном со времен королевы Виктории. Отчасти это давно назревшая и важная корректировка принципа невмешательства, который не затронул деспотичные гендерные нормы и расовые предубеждения, потворствующие поведению в духе 1950-х гг., воплощенному в сериале «Безумцы» (Mad Men), и допускающие устаревшую позицию «мальчишки есть мальчишки». В самых гнетущих своих проявлениях новое морализаторство затрудняет открытое и объективное обсуждение определенных тем, важнейших для человеческого опыта. Одурманивание химическими веществами в качестве табуированной темы уступает только сексу. Проблемы опьянения практически не замечаются учеными, изучающими человеческую социальность, и польза от него игнорируется при принятии решений в области государственной политики. Стюарт Уолтон сетует:

Опьянение занимает или занимало свое место в жизни практически каждого человека, когда-либо существовавшего на земле. Тем не менее на протяжении всей христианской исторической эпохи на Западе оно являлось предметом растущего религиозного, юридического и нравственного цензурирования. Сегодня мы едва можем назвать его вслух из страха преступить закон, скомпрометировать себя, представ частью (пусть периферийной) всестороннего упадка, поразившего наше общество в форме табакокурения, пьяного вождения, хулиганства, болезней образа жизни или преступлений, совершаемых под влиянием наркотиков{571}.

Мы должны освободить алкоголь и психотропные вещества в целом как от жизнерадостной аскезы нью-эйджизма, так и от угрюмого неопуританства.

Меня преследуют опасения, что я достиг этой цели лишь наполовину, поскольку вел защиту опьянения прагматически, функционально – рассматривая недостатки и преимущества и взирая на все с точки зрения эволюционного расчета. Надеюсь, мне все же удалась целостная защита алкоголя и опьянения еще и с позиций удовольствия ради удовольствия. В этом отношении полезно вновь обратиться к Тао Юаньмину, писателю, пробудившему у меня, когда я начал изучать китайский язык, интерес к теме опьянения. Вот четырнадцатое стихотворение из его прекрасного цикла «За вином»:

Старые друзья ценят мои вкусы,

Потому приходят с сосудом вина, чтоб разделить его со мной.

Мы расстилаем циновки и садимся под сосной,

После нескольких чаш мы совершенно пьяны.

Просто несколько стариков, перескакивающих с одной темы на другую,

Забывая, чья чаша должна быть наполнена следующей.

Совершенно свободные от самосознания{572},

С чего бы мы стали ценить одну вещь больше другой?

Расслабленные и далекие от суеты, заблудившиеся там, где пребываем;

В сердце вина скрыт колоссальный смысл!{573}

Последние два слова этого стихотворения особенно трудно гладко или точно перевести на английский язык. Слово шэнвэй 深味 означает буквально «глубокий вкус/аромат/смысл» и объединяет духовные и гедонистические оттенки смысла. Вино одновременно наполнено смыслом и дарит удовольствие.

Будет уместно завершить эту книгу пересказом уже упомянутого мифа о Дионисе из «Гомеровских гимнов», написанных, вероятно, в VII в. до н. э.{574} Бог вина, явившийся в образе молодого и нарядного человека, захвачен пиратами, принявшими его за сына богатого правителя, за которого можно получить большой выкуп. Лишь кормчему не по душе их план, поскольку он признает в Дионисе бога и, естественно, проникается благоговейным ужасом. Когда компания выходит в море, начинается какая-то чертовщина. Океан превращается в вино, мачта – в огромную лозу, увешанную виноградными гроздями, и, наконец, Дионис принимает облик льва, и перепуганные моряки бросаются в воду, где превращаются в дельфинов. Лишь кормчий, которому Дионис в конце концов открывает свою истинную сущность, избегает общей участи. Получив божественное благословение, он проживает долгую и изобильную жизнь.