Не померкнет никогда (повести и рассказы)

Пока Бурда и Загудаев рассказывали Катукову, что произошло с их группой в ходе разведрейда, пришло донесение: из Орла в сторону Мценска по шоссе вышла большая группа танков и мотопехоты противника. Комбриг прервал беседу:

— Ладно, товарищи, потом договорим. Ясно одно — не так страшен черт, как его малюют. А стало быть, наша маленькая бригада может доставить Гудериану большие неприятности. Это главное. — Катуков на несколько секунд о чем–то задумался, склонившись над картой, потом резко поднял голову, посмотрел в упор на Бурду: — Как думаешь, сможем ли мы сегодня хорошенько потрепать их?

— Дальше нас им не пройти, товарищ полковник.

— Вот и я так думаю, — сказал Катуков, — сегодня наш день. А сейчас, — Катуков ткнул карандашом в карту, — поставьте свои танки вот здесь, так, чтобы фашисты не смогли прорваться в расположение артбатарей, а заодно не давайте им подтягивать резервы. Все ясно?

— Ясно.

— Тогда выполняйте. Хотя вот что. Я, пожалуй, заберу у вас взвод Лавриненко. Он мне в резерве пригодится. Пусть спрячет свои танки за спиной у мотострелков, в кустарнике. Дайте ему еще одну машину. И пусть на его тридцатьчетверку рацию поставят.

Бурда и Загудаев ушли, Катуков снова склонился над картой:

— Ну что ж, накормил, значит, Бурда врага свинцовой похлебкой. Теперь, почувствовав нашу силу, Гудериан бросит сюда что–нибудь посерьезнее. — А потом, уже обращаясь непосредственно к начальнику штаба бригады П. В. Кульвинскому, попросил: — Свяжитесь со штабом корпуса, возможно, нам понадобится «пожарная машина», хотя бы на один залп. Пусть имеют в виду.

Кульвинский понимающе кивнул. На востоке чуть засерело небо. Порывистый ветер быстро гнал на юг низкие рваные облака, раскачивал верхушки могучих елей, свистел в кронах безлистных берез. День обещал быть холодным и пасмурным.

Танкисты едва успели заправить танки горючим и пополнить боезапасы, как в воздухе повис отдаленный гул моторов. Это шли немецкие бомбардировщики.

Дмитрий поставил свои машины недалеко от НП бригады, в небольшом кустарнике. В его подчинении было теперь еще три экипажа, командовали которыми сержанты Капотов, Антонов и лейтенант Поляков.

Отсюда, с небольшой высотки, Дмитрию было отлично видно все поле боя будущего сражения, и, ожидая своей минуты, он старался представить себе ход развития событий. Начало боя, до того момента, когда в дело вступят танки, Лавриненко мог предугадать достаточно точно. Эту схему катуковской тактики он хорошо усвоил еще в Прудбое, под Сталинградом.

Там, на полигонах, заливаемых слепящим степным солнцем, комбриг учил их созданию стойких, живучих оборонительных систем, умелому и грамотному ведению атакующих маневров, быстрому и точному разгадыванию и упреждению возможных действий противника.

Сейчас в ложных окопах, которые были отрыты ночью где–то в полутора–двух километрах впереди основной линии обороны, стоят деревянные макеты пушек, пулеметов. Там же небольшая группа бойцов с настоящим оружием. Они, как говорил Катуков, будут выполнять роль, «актеров» — инсценировать передний край обороны. И, хоть и мало в тех ложных окопах бойцов, встретят они врага по–настоящему сильным ударом. А когда их начнет бомбить авиация,«актеры» по замаскированным ходам сообщения отступят к основной линии обороны. Потом противник пустит в ход танки с пехотой, и разгорится жаркий, жестокий бой. Пойдут в ход пулеметы, минометы, артиллерия, но и тогда танки по–прежнему будут молчать. Только когда вражеские машины вплотную подойдут к нашим позициям и попытаются захватить их, из засад внезапно выйдут советские тридцатьчетверки и начнут бить по вражеским панцирникам с близкого расстояния, в упор, наверняка.

А пока надо было терпеливо ждать своего часа, команды, после которой жизнь поделится на две половины: одна — спокойная, тихая, другая — необычайно стремительная, полная риска и смертельной опасности.

Танкисты сидели молча, напряженно вслушиваясь в нарастающий рокочущий гул самолетов, и вдруг Дмитрий услышал знакомый мотив:

Там, вдали, за рекой, зажигались огни,В небе ясном заря догорала.Сотня юных бойцов из буденновских войскНа разведку в поля поскакала…

Кто–то дрожащим, нервно срывающимся шепотом, безбожно фальшивя, пел эту песню. Собственно, и пением–то это нельзя было назвать — так, какое–то протяжное бормотание.

Лавриненко удивленно оглядел товарищей. Борзых и Федотов сидели молча и внешне казались спокойными, но Дмитрий понимал, что на душе у них тревожно. Пел же Миша Бедный: