Не расстанусь с коммунизмом. Мемуары американского историка России

Но почему же я выбрал Оксфорд, прямую дорогу в истэблишмент? Помимо стипендии Келлетта, я отправился в Оксфорд, чтобы сбежать от политологии и из Соединенных Штатов. Когда выяснилось, что я могу продлить свою магистерскую программу, чтобы получить степень доктора философии, PhD (или DPhil, как выражаются британцы), по окончании двух оплаченных стипендией лет я решил остаться и начал искать дополнительное финансирование из Оксфорда. Я получил ежегодно возобновляемый кредит, который покрывал плату за обучение, и еще немного оставалось. Я всегда предполагал вернуться в Штаты после получения степени, но иногда задумываюсь, насколько отличались бы мое высшее образование, самосовершенствование (то, что немцы называют Bildung) и последующая карьера, если бы я уехал в Беркли, Принстон или куда-нибудь еще.

Здесь уместно будет привести воспоминания Шейлы Фицпатрик[43] о ее «аспирантских» годах и отметить то, как похожи были наши пути, хоть мы и двигались в противоположные стороны [Fitzpatrick 2014]. Шейла начала в Мельбурне, затем отправилась в Колледж Св. Антония в Оксфорде, после чего она получила должность в Колумбийском университете. Я начал с Колумбии, получил степень в Колледже Св. Антония, а затем, примерно семь лет спустя, начал преподавать в Мельбурне. Хотя у нас был совершенно разный опыт и темперамент, мы оба чувствовали неловкость по отношению к преподавателям. Среди них был Макс Хейворд, руководитель диссертации Шейлы и мой «моральный наставник» после того, как меня первоначально приписали к Теодору Зельдину. Французский историк Зельдин создавал атмосферу эксцентричности, чрезмерной даже для Оксфорда. Хейворд сменил Зельдина вскоре после моего приезда, потому что мне нужно было дополнительно обучаться русскому, а он перевел «Доктора Живаго» (вместе с Маней Харари), стихи Владимира Маяковского, Анны Ахматовой и многих других великих поэтов. Холостяк, он напоминал мне Ричарда Бертона, и не только из-за его предполагаемой любви к бутылке. Он казался застенчивым и в качестве морального наставника нимало не интересовался ни моей моралью, ни нравственностью [Fitzpatrick 2014: 12-15, 267-269, 338-339]. Мы встречались в его просторной квартире над Русским центром на Чёрч-Вок. Он просил меня прочитать что-нибудь вслух по-русски, пару абзацев, а затем я переводил этот кусочек. Хотя у него не было текста перед глазами, он неизменно знал, где я споткнулся и когда ошибся в слове или фразе, как если бы хранил их все в памяти. Я смотрел на него с благоговением.

Присущее мне чувство постороннего всюду никогда меня не покидает и требует некоторого исследования. Скорее всего это связано с представлениями о классовом разделении и моим неоднозначным отношением к своему вхождению в привилегированный класс. Пусть отец гордился моими достижениями, я задавался вопросом, не предаю ли я его приверженность социальному равенству и справедливости, став частью академической элиты. Но дело было даже в большем. Несмотря на то что мы с Габи высмеивали большую часть культуры британского высшего общества, втайне я восхищался кажущейся легкостью существования «этих придурков». Наверное, поэтому я постарался сгладить шероховатости своего нью-йоркского акцента – я заметил это за собой по возвращении домой, разговаривая с членами семьи[44]. Мне хотелось и принадлежать, и не принадлежать. В конце концов я осознал, что эти сложные чувства – источник моей решимости добиться успеха, чтобы стать лучше или, по крайней мере, сравняться с теми, для кого все это было так естественно.

Теннис. Подобно тому как мой комплекс неполноценности по отношению к своему более высокому, более спортивному и во всех отношениях более опытному брату трансформировался в творческую энергию, необходимую, чтобы побеждать его и в игре (после чего теннис стал моим спортом), и в Оксфорде, и за его пределами, я преодолел свою социальную неуклюжесть и неуверенность в своих интеллектуальных способностях посредством полной самодисциплины и тяжелого труда. Мне кажется, что, если говорить с позиции психологии, это синдром, знакомый не только европейским евреям, но и таким «разрушителям барьеров», как, среди прочих, представители расовых меньшинств, которые проникали в ранее полностью белые школы в Соединенных Штатах, женщины, ломавшие формальные и неформальные гендерные барьеры. Покажите, что вы можете победить их на их поле. Покажите, что ваше место здесь, даже если вы презираете их компанию, а они не особенно жаждут вашей. Пусть аналогии несовершенны, но наводят на размышления.