Не расстанусь с коммунизмом. Мемуары американского историка России

Пока мы открывали для себя Европу, скончался Джордж Селл, дирижер Кливлендского оркестра, один из титанов классической музыки. Поскольку в своих музыкальных пристрастиях я тогда перешел от рока к классике, меня буквально приводили в восторг записи Селла с симфониями и фортепианными концертами Моцарта. На последнем курсе Колумбийского университета я отправился в Кливленд, где Мелейн хотела представить меня своим родителям, и там я побывал на выступлении оркестра Селла в Северанс-Холле. Так что оркестр и его дирижер связаны у меня с тем, что было, увы, по крайней мере для меня, платоническим студенческим романом. Смерти Селла суждено было стать предзнаменованием. Примерно через три месяца после начала учебы в Оксфорде Мелейн приехала меня проведать и казалась какой-то сдержанно холодной. В одном из писем после возвращения в Израиль она написала, что встретила кого-то в группе иврита, и на этом наши отношения – достаточно серьезные, чтобы даже внушить мысли о браке, – закончились.

Мой приезд в Лондон совпал с уходом другой музыкальной легенды. 18 сентября 1970 года Джимми Хендрикс умер от передозировки в своей квартире в Ноттинг-Хилле, всего в двух милях к северу от Эрлз-Корта, где я проводил ночи. Гибель Хендрикса казалась отголоском той американской жизни, которую я оставил позади. Его уход, да еще лекция польского философа в изгнании Лешека Колаковского (1927-2009) о пороках коммунизма – вот и все, что осталось в памяти от тех первых дней в Колледже Св. Антония, главном оксфордском заведении по регионалистике. Намереваясь специализироваться в советологии, я присоединился к разнородной группе молодых ученых из Израиля, Индии, Австралии и Англии. Среди них были Габи Городецкий, Марк Харрисон и Мадхаван Палат, которые оставались моими друзьями еще долго после того, как мы все сделали карьеру в истории и экономике в самых разных уголках мира. Марк и Мадхаван уже имели дело с оксбриджским подходом к высшему образованию, где на семинарах каждый студент защищает написанную работу перед тьютором, который назначает тему. Ни у Габи, ни у меня такого опыта не было. Я посещал некоторые лекции для студентов бакалавриата, но исключительно на добровольной основе, и обнаружил, что оно того не стоит. Оказалось, что ядро подготовки выпускников в Оксфорде состоит из серии лекций или семинаров, организованных различными центрами и проводимых как местными самородками, так и гостями, нередко зарубежными.

На первом курсе я жил в доме 5 на Винчестер-роуд, улице трехэтажных домишек. Те, что на западной стороне улицы, примыкают к территории колледжа. На первом этаже, помимо моей однушки, были квартиры Джорджа Бергстрома и Джоанны Де Гроот. Джорджа отличало то добродушие, что характерно для американцев за границей; это мне показалось привлекательным и перевесило все различия в наших политических взглядах (или, скорее, то, что в его случае было безразличием к политике). Джоанна и ее младшая сестра Люси, которая тогда училась в другом оксфордском колледже, разделяли мои политические взгляды. Джоанна в будущем станет одним из ведущих британских экспертов по истории Ирана, а также активистом Союза университетов и колледжей. Миссис Аллардис, прямая, лишенная всяких сантиментов шотландка, служила в нашем здании «дозорным», что означало, среди прочего, что она заправляла наши кровати и содержала в порядке наши комнаты (и нас самих).

Мой разрыв с Мелейн прервал это очаровательное и безусловно вольготное существование. В порыве ярости и ненависти к себе я нанес себе рану, сдавив бутылку так сильно, что она разбилась и глубоко порезала левую ладонь. Безутешный в своем горе, в конце первого семестра я улетел обратно в Штаты, чтобы провести месяц с родителями. Они временно переехали в Уэстборо, штат Массачусетс, куда по работе был направлен отец. Мне пришлось съехать с Винчестер-роуд, и, вернувшись на весенний («Троицын») семестр, я поселился на улице Сен-Бернар, узкой и извилистой, идущей от другой стороны колледжа к рабочему району Иерихон. Здесь я жил этажом ниже Габи, который, несколькими годами ранее приехав из Израиля, достаточно хорошо устроился. Больше ни у кого из моих знакомых не было машины и телевизора. Мы проводили вечера, смотря серии «Летающего цирка Монти Пайтона», реже – ездили на его десятилетнем «фольксвагене» в Грейт-Тью и другие, до крайности изящные, деревушки Котсуолдса. Нас крепко связало то, что мы оба неловко чувствовали себя среди старших студентов, а также общий интерес к русской истории и классической музыке (в случае Габи интерес подкреплялся его опытом игры на кларнете).