Неизведанное тело. Удивительные истории о том, как работает наш организм

В свой первый рабочий день в больнице, еще будучи студентом третьего курса, я проснулся ни свет ни заря. На часах было 05:45.

Пока я принимал душ и одевался, темное небо едва окрасилось солнечным светом на востоке, и, когда я уже шел по пустынным городским улицам, которые в утренних сумерках казались постапокалиптическими, мне казалось, что я все еще не проснулся. Когда я добрался до больницы, рассветный полумрак развеялся и небо из темно-синего стало светло-аквамариновым, как будто день, а вместе с ним и я наконец вынырнули из океанских глубин. Я вот-вот должен был начать свою первую практику по внутренней медицине, и знакомый дневной цвет неба казался странно успокаивающим.

Пересменка – когда ночные ординаторы передают пациентов утренней бригаде ординаторов и студентов – была ровно в 06:30. Я не был жаворонком, но опоздание приравнивалось к тяжкому преступлению: измученные ординаторы, заканчивающие ночную смену, нуждались во сне гораздо больше, чем я, независимо от того, во сколько я вставал и как мне было жаль себя.

Тогда и началась моя тренировка циркадных ритмов.

За мной был закреплен один пациент – пожилой мужчина с пневмонией. После двух лет в университетских аудиториях мне наконец предстояла практика. Я зашел в палату, чтобы взять историю болезни и провести физикальный осмотр. Результаты я должен был предоставить лечащему врачу, который курировал мою работу. Я вошел как можно тише: пациент спал с кислородной трубкой в носу. В руке я держал планшет с нелепо длинным списком вопросов, который я распечатал накануне. До встречи с лечащим врачом мне нужно было пройтись по всем пунктам, но я не решался разбудить мужчину. Он мирно спал и громко храпел, а мягкий утренний свет освещал сквозь окно половину его тела. Я знал, что храп может указывать на обструктивное апноэ сна, но на мониторе рядом с его койкой отображался достаточный уровень кислорода, несмотря на пневмонию и храп.

Я потрогал его за стопу, но храп не прекратился. Я подумывал уйти и спросить у курирующего меня ординатора, что делать, но знал, что он просто скажет мне попробовать еще. У ординаторов был свой длинный список пациентов, которых нужно было обойти перед встречей с лечащим врачом, поэтому я решил справиться с этой единственной задачей самостоятельно.

«Сэр?» – робко сказал я. Ответа не последовало. Я потряс его за ногу. И снова ничего.

«Сэр?!» – громко крикнул я.

Он резко проснулся. Я представился и сразу начал засыпать его вопросами, невзирая на его заторможенность после пробуждения. Закончив со шквалом вопросов, я отодвинул одеяло в сторону и осмотрел пациента. Я послушал его сердце и легкие и пропальпировал живот, как меня учили. Это был мой первый опыт общения с пациентом, и первое, что я сделал, – это выдернул больного человека из глубокого и мирного сна.

Оставив его лежать с потрепанным видом и сонным взглядом, я поспешил на обход и прошатался в измученном состоянии до конца утра. Утренний график не подходил мне так же, как и моя новая униформа: рубашка с воротничком, галстук, стягивающий мои сонные артерии, как удавка, и жесткие черные ботинки, в которых мои ноги ныли во время многочасового обхода. Кофе был уже не утренней роскошью, а фармакологической необходимостью, позволяющей выдержать обход. Я регулярно хватался за теплую чашку, как за костыль.

Моя хирургическая практика была еще хуже. Каждый вечер перед сном я заводил будильник на безбожно раннее время – 04:30. Вместо официальных рубашки и галстука, принятых в отделении терапии, я надевал светло-голубую медицинскую униформу, напоминающую пижаму и отлично подходящую для поездки на поезде в 05:00 в полудреме. Каждое утро я прибывал на станцию возле больницы, мечтая, чтобы поездка была чуть дольше и у меня было больше времени, чтобы проснуться. Когда я шел в сторону больницы и очередного марафона обходов, на абсолютно черном небе лишь мерцало несколько звезд и не было и намека на восход солнца.

Вместе с группой студентов я поднимался вслед за хирургом и ординаторами по этажам больницы, пробуждая одного пациента за другим для послеоперационного наблюдения. Нашей главной задачей было выяснить, начали ли у пациентов отходить газы после операции, что было признаком пробуждения кишечника после ожидаемого нарушения моторики. Пациенты не успевали проснуться, а мы уже заваливали их вопросами и прослушивали стетоскопами. Зачастую кишечник у них еще не просыпался, впрочем как и я.