Неизведанное тело. Удивительные истории о том, как работает наш организм

С тех пор как четыре месяца назад ему поставили диагноз, он курсировал из дома в больницу и обратно, а его медицинская карта представляла собой набор записей врачей, результатов анализов и неутешительных новостей. Читая ее, я чувствовал себя лишь еще одним врачом в череде безликих медицинских работников, наблюдающих за угасанием Теда. В моем лице он просто в очередной раз ранним утром встречался со стетоскопом и шквалом вопросов.

Тем не менее, приходя к нему в машинальной спешке, чтобы успеть выполнить свой список до 09:00, я осторожно трогал его за ногу, чтобы он проснулся. Каждое утро я возвращал его к реальности: прижимал холодный стетоскоп к его истощенной плоти, светил фонариком в его пересохшее горло и надавливал руками на впалый живот. Я представлял себе, что каждый раз, как только пропадет его утренняя сонливость, ужасная реальность диагноза будет открываться ему заново. Я спрашивал о его аппетите (который всегда отсутствовал) и боли (которая не прекращалась), а затем шел будить других пациентов.

Хотя его кратковременная госпитализация под моим наблюдением казалась небольшим отступлением на пути к приближающейся смерти, я делал для него все необходимое. Я назначал капельницы, тщетно убеждал его заполнять желудок безвкусной пищей и ежедневно просматривал результаты анализов крови, пытаясь восполнить его стабильно низкие уровни магния, кальция и калия, хотя знал, что они снова упадут вскоре после выписки.

Каждое утро я ждал, что он остановит меня и скажет что-то вроде: «Мы оба знаем, что я умираю, и ни вы, ни любой другой врач не можете на это повлиять. Можно мне поспать допоздна?» Но он никогда не говорил ничего подобного. И в наших коротких разговорах, которые возникали дважды в день, никогда не всплывала эта известная обоим тема. Я оставил эти обсуждения его онкологу, который занимался лечением опухоли и, как я знал, ежедневно проводил долгие беседы с Тедом и его женой. Онколог знал их уже несколько месяцев, с момента постановки первоначального диагноза. Если учесть обстоятельства, это были длительные взаимоотношения.

Через несколько месяцев после выписки Теда я просмотрел его медицинскую карту. Самая последняя запись была сделана его онкологом и содержала несколько предложений о ночи, когда он умер дома. Я был рад, что он скончался в своем доме, а не в больнице. Я представлял, как в эти последние несколько дней он спит сколько хочет и медицинские работники вроде меня не пытаются его будить.

После работы с Тедом я установил для себя новое правило: не будить спящего пациента с неизлечимым заболеванием, за исключением экстренных случаев. Вместо этого я давал им возможность смотреть сны о здоровье и долголетии как можно дольше. Я не мог применять это правило к каждому своему пациенту, хотя это было бы наиболее человечно, но моя продуктивность в предварительном обходе выросла, что дало мне некоторую свободу и самостоятельность в планировании дел. Я решил использовать свою ограниченную власть таким образом, но при этом удовлетворять ожидания врачей.

Вместо того чтобы будить каждого пациента перед обходом, я давал некоторым поспать и составлял свой первоначальный план на день на основе информации, полученной от их медсестер, дежуривших в ночную смену. Я также пытался компенсировать другие причины недостатка сна: чаще предлагал пациентам беруши, позволяющие отдохнуть от непрекращающегося шума больницы, и вешал на двери их палат таблички с надписью «Не беспокоить». Я перестал бездумно назначать ночные проверки жизненно важных показателей и начал отслеживать пациентов, у которых действительно был повышенный риск внезапного ухудшения состояния. У большинства он был минимальным, поэтому я переносил их ночные проверки на более адекватное время. Хотя возможности одного врача в огромной игнорирующей сон пациентов системе здравоохранения ограничены, как только я стал независимым госпиталистом, я получил еще больше свободы и начал беречь сон всех пациентов, а не только со смертельными заболеваниями. Другие врачи могли будить своих пациентов слишком рано, слишком часто и без веской причины, но для своих пациентов я делал все возможное, чтобы дать им выспаться.

Будучи резидентом, из всех органов я реже всего думал об эпифизе. В нем редко возникают инфекции, воспаления или нарушения без более серьезных причин, угрожающих мозгу в целом, поэтому я почти никогда не имел с ним дело. У меня были пациенты с заболеваниями, затрагивающими почти все существующие органы, но не было ни одного с заболеванием эпифиза. Я знал, что в эпифизе иногда возникают опухоли, но сам никогда не лечил людей с этим специфическим и довольно редким заболеванием.